Сергей Щепетов – Последний мятеж (страница 59)
Вар-ка почесал затылок под повязкой: «Во, попал! Философы чертовы…». Пауза грозила затянуться, но помощь пришла с неожиданной стороны: голос подал Николай! Первые его слова звучали с сильным грузинско-чукотским акцентом, но он быстро выправился:
— Наоборот, мудрейшие… Лавеп и Аввин (имена запомнил!), наоборот! Из этого следует… возможность предположить… вероятность того, что… вы, будучи носителями высокого знания… в глубине души своей допускаете присутствие тени сомнения… во всесилии могущества Творца всего сущего! — Николай перевел дух и двинулся дальше. — Является ли ниспослание Плит Закона народу иревов деянием самого Вседержителя, или это Сеймон сделал по воле своей? Наверное, такого вопроса никто не задаст: конечно же, это деяние Бога. А разве где-то написано или, может быть, когда-то сказано, что Он обязуется вершить дела таким образом, такими способами, которые нам ясны и понятны? Может и, главное, должен ли знать человек, КАК именно Бог раздвинул воды на пути народа иревов? И как потом сомкнул их над врагами? А КАК была дарована вода и пища в пустыне? Неужели кто-то может подумать, что Творец, возжелав доставить Священные Плиты народу иревов, не нашел бы способа это сделать? Увы мне, увы! Я лишен счастья читать Священный Свиток и даже не знаю, каким словом там обозначено это деяние. Поделитесь же мудростью с бедным странником: там написано «принес» или «доставил»?
Старики посмотрели друг на друга, потом опять на Николая, снова друг на друга. И, наконец, дружно воззрились на Вар-ка:
— Это кто?
— Это — мой брат. Родной.
— Но вы не похожи!
— Конечно: у нас же матери разные. И отцы тоже.
Летние сумерки коротки, и, пока совсем не стемнело, народ на широком дворе укладывался спать, используя в качестве подстилок пустые мешки из-под своего товара. Базарный день кончился, и завтра они — крестьяне из окрестных деревень — разойдутся по домам. Под навесом, где стояли столы, мальчик-слуга уже зажег два светильника. Людей было много, и хозяин уже трижды менял пустой котел на полный.
Когда кто-то вставал из-за стола, следующий заходил под навес и, заплатив монету, получал глиняную миску каши, заправленной кусочками курицы, и кружку дешевого кислого вина. Для экономных или бедных вода из большого кувшина и кусок лепешки бесплатно, поскольку их стоимость входит в оплату ночлега.
Сидящие торопливо лепили пальцами комочки из разваренных зерен и отправляли их в рот, запивали вином или водой. Они почти не разговаривали друг с другом — час уже поздний, а летняя ночь коротка. И вдруг…
— Прочь! Гони их прочь, хозяин!! — немолодой крестьянин с длинными, слипшимися от пота и грязи кудрями, торчащими из-под повязки, стукнул кружкой по столу. Негромкий говор затих, все смотрели на него и на двух мужчин, только что вошедших под навес.
— Житья от них нет! И сюда заявились!! Вам мало места во дворе язычников?!
Вар-ка растерянно озирался, зажав в пальцах монеты, полученные от Аввина, а Николай мысленно обкладывал себя матом за то, что согласился сюда идти. Все, кто был рядом, подались в стороны, образовав вокруг них пустое пространство.
По-видимому, кружка с вином, которую допивал крестьянин, была не первой за вечер, и общее внимание только придало ему смелости:
— Прочь! Идите к язычникам!
Люди загомонили, спрашивая друг у друга, что же случилось. Явно назревал скандал.
— Они язычники, братья, язычники! Где вы видели ирева, который входит в дом, не коснувшись манлузы?! Они даже не омыли лиц, переступив порог! Вы видите, как он держит монеты? Монеты с поганой личиной он держит в правой руке! Той, где у всех нормальных людей священный знак Бога отцов наших!
Должно быть, крестьянина сильно обидели на торжище, и теперь он хотел отвести душу. Те, кто еще не улегся и желал развлечений, стали подтягиваться к навесу. Усталый хозяин — толстый потный ирев в сдвинутой на лысый затылок повязке — попытался замять скандал:
— Прекрати орать! Если не нравится, можешь убираться отсюда и ночевать в канаве! Или ты опять наторговал себе в убыток?
— Какая может быть торговля, если эти мерзавцы сбили все цены?! Теперь я должен везти свой лук обратно?!
— Другие-то торгуют! Просто, когда к твоему лотку подходит ремтиец, ты корчишь такую рожу, словно это змея или жаба, и тебя вот-вот стошнит. Кто тебе сказал, что этот навес является домом? Тут и двери-то нет! А что такое здесь порог, преступив который надо омывать лицо? А если завтра я передвину столы, и вход окажется с другой стороны?
Хозяин был истинным сыном своего народа и знал, что сказать людям. Присутствующие немедленно забыли о странных гостях и принялись обсуждать жизненно важные вопросы: является ли навес на постоялом дворе домом? С одной стороны, у него нет стен и под ним никто не живет, но с другой стороны, здесь принимают пищу и ночуют, когда идет дождь. Если это дом только в плохую погоду, то благодатная манлуза не должна постоянно висеть при входе, хотя, с другой стороны, не может же дом — священное для ирева пространство — переставать быть таковым только из-за того, что кончился дождь? Следует ли считать дверью проход между опорными столбами? Являются ли эти столбы дверным проемом или только символизируют его? Следует ли относиться вон к той доске, обозначающей порог, как к настоящему порогу? Скорее всего следует, но тогда в чем же разница между самим предметом и его обозначением? Кто-то попытался заговорить о ценах на рынке, но никто не стал его слушать.
Вар-ка, конечно, сразу заметил, что все входящие касаются овального предмета, висящего на столбе, а потом как бы проводят руками по лицу. Судя по всему, этот комплекс движений на самом деле был более сложным, но люди, всю жизнь по многу раз в день повторяющие его, научились делать его машинально и быстро. Внешняя простота кажущаяся, и попытка воспроизвести на глаз этот ритуал обязательно будет замечена. Он решил и не пытаться, но получилось еще хуже. И что теперь делать? Еду им, наверное, дадут, но потом надо будет сесть за стол, а кто же захочет принимать пищу рядом с язычниками? Если бы не этот пьяный скандалист, он, наверное, сумел бы «наколдовать» доброе отношение окружающих и к себе, и к Николаю, а так…
Из затруднения его вывел человек средних лет в обычной одежде ирева, но чистой и без знаков принадлежности к крестьянскому сословию. Он забрал у гостя его монеты и, вместе со своей, передал хозяину. Потом, подхватив миски, отправился к дальнему концу стола, кивком пригласив гостей следовать за собой.
Люди, бросая недовольные взгляды, раздвинулись значительно больше, чем нужно, чтобы освободить место для троих. Кто-то даже встал и ушел, не доев остатки каши.
— Не гневайтесь, не осуждайте, братья мои. Помните заповедь любви Бога отцов наших!
— Так то ж о ближних сказано, а какие же они ближние? То ли язычники, то ли так… неверные какие-то. Из рассеяния, поди?
— А хоть бы и язычники? Если сын протянет руку, чтобы взять хлеба, разве дашь ты ему камень? Разве не были все мы сотворены по образу Божьему и подобию. Разве…
— Э, э! Что за слова ты говоришь… в приличном месте?! Иди объясняй ремтийцам про образ и подобие!
— Я и объясняю! Всем, кто готов слушать.
— Ты что, учитель? Книжник?
— О, что вы, братья мои, что вы! Я всего лишь ученик мудрейшего Лавепа и приехал вместе с ним из Ремта к его другу Аввину.
— А-а, так ты из этих, из наитов, что ли? Так бы сразу и сказал!
— Да наиты хуже язычников!
— Не-е, они закон Свитка блюдут! Они люди праведные, мне точно рассказывали!
— Не станут праведные якшаться с язычниками!
— Они, говорят, обращают их в нашу веру!
— А я слышал, что наиты жрут крольчатину!
— Да ты что?!
— Да-да: жрут и пальцы облизывают!
— Крольчатина — это что! Мне говорили, что они и Бога отцов наших не признают! У них какие-то свои боги — то ли два, то ли три.
— Как у язычников?!
— Да они и есть язычники, даже хуже! Ремтиец какой-нибудь хоть не притворяется человеком, а эти и знак носят, и повязку!
— А я слышал…
Спор постепенно разгорался. Те, кто сидел за столом, не придвинулись ближе, но за их спинами уже стояли новые слушатели и участники дискуссии. Некоторые держали в руках миски и продолжали жевать.
Человек, назвавшийся учеником, доел свою кашу и попытался перехватить инициативу:
— Тише, тише, братья мои! Вы ведь не раз еще будете вместе, я же утром уйду, и, может быть, мы не увидимся больше. Хотите, я расскажу вам правду об учении нашем?
— Что там рассказывать?! Вы кроликов жрете!
— Во-первых, мы избегаем есть крольчатину, а во-вторых, было сказано: «Ничто, в уста входящее, не оскверняет, но оскверняет из уст исходящее!»
— Это где так сказано? В Свитке?! Какое такое «исходящее»?
— А вот ты, например, извергаешь сейчас из уст своих напрасную хулу и тем оскверняешь себя. А Господь наш сказал…
— Наш или ваш? Может, ты уже и не ирев вовсе?
— Вы не хотите слушать? Что ж… Было сказано: «Любите ненавидящих вас, благословляйте врагов ваших…»
— Ого! Такого точно нет в Свитке!
— Да тише, вы! Тише! Пусть говорит!
— Пусть, пусть говорит!
— А будет богохульствовать — выкинем на улицу!
— И камнями! А сейчас молчите!
Ученик начал говорить, и окружающие затихли. Рассказ длился довольно долго, но он ни разу не сбился — судя по всему, текст он знал наизусть и проговаривал его не в первый раз. Удивленная тишина продержалась немного и после того, как он умолк.