Сергей Щепетов – Народ Моржа (страница 47)
— Сзади.
— Поворачивайте! Будем идти вдоль берега! Не ближе и не дальше. Понятно?
— Его больше не слышно.
— Ясное дело… — пробормотал Семен на родном языке. — Что ж мне теперь, все время орать?!
— Это очень больно, Семен Николаевич, — сказал Килонг.
— Ничего, — вздохнул Семен, — у меня глотка луженая!
— Нам больно, когда вы кричите, — пояснил парень. — А что такое «луженая»?
— Крепкая, значит, — не стал вдаваться в подробности Семен. — Про ваши уши я и забыл. Интересно: наша кроманьонская традиция орать перед дракой не со времен ли неандертальских войн сохранилась? Что же делать-то?
Впрочем, выход Семен придумал довольно быстро. Якорную веревку он смотал на локоть, а сам якорь отрезал. Потом ощупью дополз туда, где было привязано каноэ, болтающееся за кормой на коротком поводке. Этот поводок он нарастил веревкой, привязав ее конец к палке палубного настила. Потом, рискуя перевернуться, перелез в утлое суденышко. Прежде чем расстаться с катамараном, повторил приказ для гребцов:
— Идти вдоль берега! Не ближе и не дальше! А я для вас шуметь буду. — Он помолчал и добавил по-русски: — «…Я вам спою еще на бис!»
Свое местоположение Семен мог определять лишь по слабому плеску весел да состоянию веревки. Когда она натянулась, он набрал полную грудь воздуха и заревел в темноту:
Семен перевел дух и спросил обычным голосом:
— Ну как?
— Нормально, Семен Николаевич! — донеслось издалека. — Уже поворачиваем.
— Ну, слушайте дальше, — ухмыльнулся Семен. — «Юнона и Авось» почти про нас написана. Вот только я — Васильев, а не Резанов, и к тому же не камергер:
Конечно же, Семен пожалел, что так опрометчиво хвастался своим горлом: кричать пришлось долго — до самого рассвета. Он раз за разом повторял весь свой немаленький репертуар, а в перерывах кашлял, плевался и матерился. Наверное, была в этом какая-то мрачная символика — новый, незнакомый мир, спрятанный тьмой, откликался на старые песни и вбирал в себя длинный караван неуклюжих судов.
Они не налетели на риф, не сели на мель и не потеряли ни одного катамарана.
Утром туман немного поднялся над водой, и Семен увидел в сотне метров правый берег — сплошной обрыв. В низких местах его высота составляла метров 15—20, а в высоких… А высокие скрывал туман. Левого берега почему-то видно не было. Попутное течение заметно усилилось.
— Вот так вдоль обрывов и пойдем, — сказал Семен гребцам. — Только ближе не подплывайте — мало ли что.
В сумерках туман вновь опустился к самой воде, но течение ослабло, почти исчезло. Семен приказал прекратить греблю — повторять ночной концерт у него не было ни малейшего желания.
Еще не совсем стемнело, когда в тишине раздался крик — пронзительный и немелодичный. Потом еще один — с другого борта — и еще один. На границе видимости из воды показалась голова — человеческая. Вроде бы…
— Все-таки добрались, — улыбнулся неандерталец. — Они встречают нас.
Остальные гребцы тоже улыбались. Лхойким и Килонг вопросительно смотрели на Семена — он сейчас лучше понимал мысли их сородичей. «Мы прибыли как бы на стык всех трех миров сразу — поэтому ничего и не видно. Кричат и показывают головы умершие предки. Они выныривают из воды — мира смерти — и приветствуют прибывших. Вон еще одна голова показалась совсем близко, и еще…»
— Это не предки, — по-русски сказал бывшим ученикам Семен. — Это — нерпы. Я рассказывал вам о них.
— Значит, действительно добрались?!
— Ага, — кивнул Семен. — Теперь у нас будет очень много проблем. С водой — в первую очередь.
Он зачерпнул горстью забортную воду и лизнул ее. Пожалуй, ее еще можно было назвать пресной, но солоноватый привкус уже чувствовался. Семен поднялся, широко (по-матросски?) расставил ноги и громко, чтоб слышали соседи, сказал:
— Всем пить воду — впрок. Всю посуду — глиняную и кожаную — залить водой. Залить сейчас — пока она не стала горькой.
Этой ночью никто не спал. Неандертальцы устроили массовое камлание. Семен к нему не подключился — он молился, чтоб не поднялся ветер. Штиль продержался всю ночь, но на рассвете катамараны опять куда-то понесло течением. Туман начал подниматься, и Семен разглядел в полусотне метров справа по борту основания скал и пляж, круто уходящий в воду. На этот пляж накатывали волны — огромные, медленные, тяжелые. Без бурунов, без наката — как мерное дыхание гигантского существа. Катамараны поднимало и опускало, почти не раскачивая с борта на борт. Пляж выглядел странно, и Семен не сразу понял, в чем эта странность: это, по сути, еще и не пляж, а скорее просто осыпь, которую перемалывает волной.
Суда двигались вперед без помощи гребцов. Разглядеть левый берег Семен больше не пытался — они были в море.
А потом… Потом близкий берег исчез, и мощный плотный ветер ударил в лицо клочьями тумана. Он дул откуда-то справа и спереди. Набежала волна, захлестнула, перекатилась… Семен оглянулся, пытаясь сориентироваться. Ему это удалось, но стало страшно — его катамаран, шедший первым, стремительно уносило прочь от берега. И тогда Семен заорал, не жалея ушей своих спутников:
— Полный поворот кругом! Гребите обратно! Изо всех сил — обратно!
Каким-то чудом передовому катамарану удалось вернуться в «ветровую тень». Наверное, спасло то, что и без того низкая осадка (и, соответственно, парусность) стала еще ниже, поскольку в долбленках плескалась вода. Остальные суда команду выполнили, но обратного движения не получилось — слишком сильное течение. Семен не стал проверять, насколько хватит неандертальских сил, чтобы удерживаться на месте: «Надо высаживаться. Они не умеют плавать, они не понимают волну, но выхода нет».
И они высадились.
Как минимум пять человек погибли — накрытые, сбитые с ног волной они сразу переставали бороться. Наверное, жертв было бы больше, но им дико повезло — здесь был почти штиль и шел отлив. Удалось спасти большую часть груза и оба каноэ. Люди смогли удержать, оставить на грунте четыре малых катамарана. Потом Семен пожалел, что они занимались этим — суда свое отслужили, здесь они пригодны лишь на дрова.
С пляжа нужно было куда-то уходить до начала прилива, и Семен отправился на разведку — полез вверх по расщелине, пропиленной в скалах небольшим ручьем. Метрах в тридцати над берегом обнаружился довольно широкий длинный уступ, заваленный глыбами песчаника и известняка. Еще десятью метрами выше скалы кончились — в пределах видимости расстилалась тундра. Кое-где на ней торчали низкорослые, скрюченные, искалеченные ветрами лиственницы. «Здесь нам делать нечего, — решил первобытный Моисей. — Надо устраиваться в камнях».
Сделать себе приличную подстилку Семен не смог, и наутро все его тело затекло. Спать пришлось в сложной позе — причудливо изогнувшись между торчащими снизу камнями. Зато эта нора находилась на суше, была индивидуальной, и в ней почти не дуло. Семен долго кряхтел, ворочался, а потом решил, что вставать все-таки нужно — предварительно напялив на себя всю теплую одежду. Он не торопился делать открытия — никуда они не денутся — и решил сначала справить нужду. Пока он этим занимался, смог сформулировать, чего он сейчас хочет больше всего на свете: кружку горячего, крепкого (до черноты!) чая. И — с сахаром! Чтоб отогреться изнутри, чтоб душа и тело проснулись и начали дружно жить в новом месте! О чае, конечно, можно было лишь мечтать, так что пришлось ограничиться неким подобием зарядки. Вместо умывания Семен поплевал на палец и протер глаза — утренний туалет был закончен. Потом он обошел глыбу серого мелкозернистого песчаника, продрался через куст ольхи и оказался на краю уступа. В мозгу по какой-то странной ассоциации возникла дурацкая фраза, которая стала без конца повторяться на разные лады: «Зачем мы здесь и кто мы?»
Туман почти рассеялся или, может быть, поднялся, образовав низкую тяжелую облачность. Открывшийся мир оказался абсолютно, безусловно, стопроцентно иным — в нем правили другие боги. Горы, лес, степь, тундра по сравнению с ним казались освоенными и уютными, как собственная квартира.
«Море — в мутной дымке. Свинцово-серое и спокойное. Береговой обрыв высотой несколько десятков метров примыкает к воде очень близко. Справа, кажется, он образует скалистый мыс — до него-то, наверное, мы вчера и доплыли. Слева берег загибается куда-то в глубину суши, и вдали — за широкой водой — виднеются горы или, скорее, высокие сопки с пятнами снега на вершинах. Это, наверное, бухта, — вздохнул Семен. — Или губа, образованная устьем реки, по которой мы приплыли. Похоже, был отлив, и нас вынесло в море. Тоска какая!»
Спрятаться от этого хмурого, холодного, негостеприимного мира было негде. Семен опустился на корточки и начал себя уговаривать, мирить с окружающей действительностью: «На самом деле все произошло на редкость удачно и благополучно — жаловаться просто грех. Опыта приморской жизни у меня очень мало, но достаточно, чтоб представить, что могли с нами сделать волны, ветер, туман и подводные камни. В общем, этот мир принял нас как родных…»