Сергей Щепетов – Народ Моржа (страница 41)
Полученный «мыслеобраз» был мамонту знаком: «Так кормящая самка воспринимает детеныша, которого сама родила и еще не начала смешивать с другими. Только все это касается самок и никогда — самцов. Двуногий — не самка, почему же у него это так? Почему данный конкретный детеныш представляет для него такую большую ценность? Впрочем, что мне за дело до переживаний падальщиков? Пускай сами разбираются друг с другом…»
Мамонт повернулся и двинулся прочь — ему больше нечего было здесь делать. Он хотел есть, на него давил новый долг перед «своими».
— Стой! — приказал Семен. — Стой и слушай!
Очень давно никто ничего не приказывал Рыжему, не заставлял выполнять чьи-то желания. Он настолько отвык от этого, что сразу и не сообразил, в чем дело, а просто выполнил требование двуногого. А тот говорил:
— Да, мир снова изменился — для нас, для меня. А для тебя, для «твоих» он все еще прежний. И я буду сражаться, чтобы он таким и остался! Буду убивать двуногих, которые пытаются нанести вам ущерб. Если я, если мои люди победят, мы сделаем безопасными ваши пути. Тебе не придется прокладывать новых. Ну, а если победят нас… Тогда продолжим этот разговор в Верхнем или Нижнем мире. Ты понял?
— Ни черта ты не понял, — сбавил тон Семен. — Мамонты не воюют друг с другом, не делятся на племена и кланы. А мы любим разделяться и убивать других…
И вновь твердо и властно:
— Моя женщина погибла. Дело моей жизни рухнуло. Жить незачем. Но остался долг — и я расплачусь. Расплачусь с вами за людей. Во всяком случае, постараюсь.
Потом человек издал несколько звуков, которые не сопровождались мысленными посылами, и мамонт не понял их:
— Юрка, слезай! Слезай, кому говорят?!
— Не слезу!
— Он же сейчас уйдет!
— Ну и что? Все равно не слезу!
— Дурак…
Семен долго незряче смотрел вслед уходящему мамонту. Даже когда тот скрылся за перегибом склона, он все еще продолжал смотреть. Пустота в его груди сгустилась и затвердела — до звона. Семхон Длинная Лапа потрогал ее, постучал по ней и повернулся к двум охотникам, молча наблюдавшим всю эту сцену:
— Ваши лошади могут ходить под седлом?
— Да.
— И седла есть?
— Есть.
— Я заберу обеих.
— Бери.
Главные люди укитсов совещались целый день и никак не могли прийти к единому мнению. Результат «судебного» сражения был скорее отрицательным, чем «ничейным», — с этим соглашались почти все. Никто не усомнился в верности базовой концепции «укитсизма» — конечно же, дело не в ней, а в недостаточном рвении самих укитсов. Одной из причин военной неудачи (то есть недовольства первопредка Уксы, а возможно, и самого Умбула) является то, что не все «еретики» среди имазров и аддоков были сразу истреблены. Впрочем, кое-кто из старейшин считал, что все проще — предки в очередной раз оголодали и пожаловались кому следует. Они, укитсы, оказались ленивыми и жадными: по этой земле бродит масса магической пищи, а они ограничились лишь пассивным «кормлением» — расстановкой колючих ловушек. Впрочем, все, вместе взятые, мнения старейшин весили меньше, чем мнение главы клана. Нарайсин же считал результат битвы очень дурным предзнаменованием.
Семен рывками распахнул дверь и шагнул в избу. Там находился лишь Медведь, который поднялся ему навстречу. Семен подошел, схватил старейшину за грудки и, скрутив в кулаках его меховую рубаху, приподнял над полом.
— Всех — сюда! Всех, кто может носить оружие. Я поведу!
— Руки убери! — прохрипел Медведь. И вдруг хищно и почти радостно оскалился: — Наконец-то я вновь вижу ярость первозверя!
Он что-то сделал руками. Семен почувствовал резкую боль в обоих боках сразу и отпустил захват. Старейшина одернул рубаху:
— Щенок! Все давно уже здесь. И ждут тебя, урода косорукого…
Большинство из них были совсем молодыми парнями — неандертальцами и кроманьонцами. Над небольшой толпой виднелись темные лица четырех питекантропов. Эта толпа молча пришла в движение — растянулась и выгнулась полукругом перед худым всклокоченным человеком. В его буйной шевелюре еще осталось несколько темных прядей, но издалека он выглядел совсем седым, как когда-то.
— Все вы прошли посвящение, все умеете сражаться, — произнес Семен. — Я всегда говорил вам, что любое убийство — это грех, даже если оно вынужденное. Те, кто пойдет со мной, не будут сражаться, не будут снимать скальпы и хвастаться победами. Мы будем просто убивать — без ярости и гнева, будем очищать этот мир от скверны. Каждый возьмет на себя грех, станет виновным — добровольно, ради общего Служения людей. Кто хочет — поднимите руки, как… как когда-то.
Вполне возможно, что укитсы решили-таки уйти. Может быть, они собирались сделать это прямо на другой день. Но не смогли.
Ночью безумие охватило степных волков. В это время года им хватает пищи, но они, казалось, сбежались со всего света и атаковали табуны домашних лошадей. Лишь немногие сильные жеребцы и кобылицы смогли спастись. Их долгий стремительный бег закончился далеко в степи — для людей они были потеряны навсегда. Верные хозяевам сторожевые собаки погибли. Выжили лишь самые трусливые или умные, забившиеся в глубину человеческих стойбищ. На многие сотни километров вокруг под людской властью осталось лишь два десятка лошадей, загнанных за частокол из кое-как ошкуренных, потемневших от времени бревен.
Конечно же, это был гнев духов, а может быть, и самого Умбула. Его причина имазрам и аддокам была ясна — до прихода сюда укитсов такого никогда не случалось. Мрачные, сами испуганные, татуированные воины убивали тех, кто говорил это вслух.
Ночь, темное время суток — это межвременье. В темноте исчезают границы между мирами. По ночам никто из людей не воюет, не охотится, не отходит далеко от огня, даже чтобы справить нужду. Неандертальцы хорошо видят в темноте. И то, что они в ней видят, заставляет их бояться и уважать ее с особой силой. Так было всегда. Но мир изменился.
Небольшой лагерь, где обитало руководство укитсов, расположился примерно на полпути между стойбищами аддоков и имазров. Вечером на перегибе ближайшего водораздела появилась группа пеших и конных воинов. Они не прятались, хотя их было раза в три меньше, чем обитателей военного лагеря. Пришельцев можно было отогнать или даже окружить в степи и уничтожить. Но для этого нужны лошади. А их нет.
Луна только-только начала набирать силу, и ночь оказалась темной. Пришельцы надели на головы обручи из белой, почти светящейся в темноте бересты. И двинулись вниз. Крики и стоны затихли лишь на рассвете. Потому что кричать стало некому. Наверное, несколько человек смогли сбежать в степь и затаиться в распадках. Их не искали — они и сами считали себя мертвыми.
Семен стоял на холме — том самом, на который он въехал когда-то верхом на Варе. Тот, с которого он спустился потом в стойбище имазров — с глиняными гранатами в сумке и тлеющим фитилем над плечом. Как и в тот раз, за его спиной всходило солнце, вытягивая тени вниз по склону — в сторону суетящихся меж шатров человечков. Только сейчас рядом с Семеном не было мамонта. Зато было много вооруженных людей.
— Готовы? — обернулся он к своим спутникам.
— Д-ха, Сим-хон Ник-ич, — ответил один из питекантропов и показал вложенный в пращу-ложку страшный снаряд. — Мы гох-твы!
— Тогда давайте, — кивнул Семен.
— И-хек! — выдохнул волосатый парень и взмахнул полутораметровой палкой с ложкообразным расширением на конце. Трое его сородичей сделали то же самое. А потом повторили — еще и еще раз. Кроманьонские и неандертальские воины помогали вкладывать в пращи снаряды, и «боезапас» таял на глазах.
В стойбище имазров летели не гранаты и не камни — отрезанные головы «кадровых» укитсов с татуированными лицами. Десятки голов.
— Тебя что, приказ не касается? — обратился Семен к обвешанному оружием коротышке. — Почему уши не заткнул?
— Хью терпеть, — улыбнулся неандерталец. — Хью привыкать давно.
Семен медленно двинулся вниз — как когда-то. Только теперь он держал в руке пальму, на клинок которой была насажена голова Нарайсина. Кроме того, он был не один — за его спиной, выстроившись плотным клином, шли прикрытые щитами воины. Семен же был защищен лишь собственной рубахой, распахнутой почти до пояса. Пройдя с десяток шагов, он откашлялся и заревел — во всю мощь своих голосовых связок:
Воины подхватили и продолжили — довольно слаженно, по-русски:
Хор умолк, и Семен вступил снова:
Воины подхватили:
Семен и сам не знал, почему из всех песен, которые он разучивал с учениками, выбрал именно эту — русскую народную про знаменитого бандита. Что-то с чем-то, наверное, срезонировало. Теперь он с болезненным удовлетворением наблюдал, как перегибы склонов, образующие видимый из стойбища горизонт, начали оживать. Здесь и там возникали одиночные фигурки и немногочисленные группы воинов. На той стороне засветились солнечными зайчиками пластины на щитах женщин-воительниц. Они двигались к стойбищу, на ходу перестраиваясь так, чтобы в любой момент сомкнуться, образовав закрытый со всех сторон бронированный кулак. Их было восемь — как когда-то.