Сергей Щепетов – Люди Быка (страница 10)
— Виновен.
Все смотрели на него, и никто, наверное, не понял, каким образом в руке у Бизона оказался тяжелый клинок пальмы, висевший до этого на его боку в ножнах. И — почти без замаха — косой рубящий сверху…
Труп упал на землю. Дождь сразу же начал размывать кровь. Ее, впрочем, оказалось немного…
— Тхедуай-я мхаанитту? Тхедуай-я мхаанитту? — затянул Кижуч.
— Мгутеллоу ту тхе! Мгутеллоу ту тхе! — вразнобой ответила толпа.
— Скардихонья мхаанитту? Скардихонья мхаанитту?
— Мгутеллоу ту тхе…
Смысл этих воплей был ясен всем: умершие предки и еще не рожденные потомки устами ныне живущих одобряют решение, принятое в соответствии с Главным Законом. А звучит он так: «Стать лоурином достоин лишь тот, кто может сказать ближнему: „Я готов умереть сегодня, чтобы ты смог дожить до завтра“».
Пока народ расходился, старейшины и вождь грелись у Костра Совета, а Семен так и сидел на своем месте, впав в какое-то оцепенение. Наконец он очнулся и, поймав вопросительный взгляд Бизона, вздохнул:
— Пошли, что ли… Волшебного напитка выпьем, а то простудимся…
— Что сделаем? — заинтересовался Кижуч. — Про-сту-дым-ся?
— Заболеем от холода, — вяло пояснил Семен.
— Ты что?! — засмеялся Медведь. — Разве от него болеют?!
Конечно же, это был спектакль, финал которого неизвестен лишь подсудимому и зрителям. Само же решение принималось накануне. Процесс был нелегким.
— Слова ты составил правильно, — сказал Кижуч Семену. — Всем понравилось, все давно запомнили. Только ничего нового в этом нет: сколько живу, а не помню, чтобы плохой человек смог пройти лоуринское посвящение.
— У кого червоточина внутри, — поддержал Медведь, — тот просто до посвящения не доживает. Или не выходит из Пещеры. Рассказать, как это делается?
— Рассказывал уже, — буркнул Семен. — Не люди, а звери.
— Чем и гордимся, — кивнул Кижуч. — Если бы такие, как этот пацан, оставались в живых, представляешь, что стало бы с племенем? Вспомни зиму катастрофы, когда мы все тут от голода загибались! Разве хоть один лоурин попытался отнять еду у слабого, женщины или ребенка? А двое воинов вообще сами…
— Не надо! — остановил Семен. — Я ничего не забыл. Но почему обязательно казнь? Почему не изгнание, не лишение права носить оружие?
— Ага, — оскалил зубы Медведь, — чтобы такой придурок прибился к имазрам или аддокам? Или просто однажды всадил тебе дротик в спину?
— Но почему?!
— А потому, — поучительным тоном начал Кижуч, — что такие чудики ничего не прощают и не забывают. Ведь под руку к Медведю идут лишь те, кто желает чего-то добиться в Среднем мире. Кто-то, чтоб стать ближе к Служению, а кто-то, чтоб доказать себе и другим, что он лучший. Раздавить червяка в себе парень не может, отказаться от подготовки — тоже. Допустим, мы его выгоним — он поймет, что дурак? Вряд ли! Скорее, и дальше будет считать себя хорошим, а нас — злодеями, которые обидели его ни за что.
— Ты заметил, Семхон, — развил тему Медведь, — что если рядом со свежим мясом положить тухлое, то оно свежим не станет, а вот свежее испортится гораздо быстрее. Сегодня мы оставим в живых сомнительного парня — одного, второго, третьего. А завтра, если уцелеем, будем заводить эту — ну, ты рассказывал, как ее? — тыр-му? И мили-цую?
— Но публичная казнь понизит в глазах людей ценность человеческой жизни! — привел главный аргумент Семен. — А она и так здесь не высока!
— Зато поднимет ценность лоуринов, — парировал Кижуч. — Это важнее, поскольку на нас держится Служение Людей. Пусть все знают, как и откуда берутся лоурины!
— Вот ведь на мою голову… — окончательно расстроился Семен. — Я же хотел лишь узаконить, сделать явной для всех связь между властью и ответственностью!
— Вот она и узаконится, — подал голос вождь. — И станет очень явной. А то сейчас каждый хочет стать лоурином. Нам же с тобой, Семхон, не двадцать лет — надо думать, кто после нас будет исполнять Служение!
— Надо… — вздохнул Семен. — Но поймите вы: не могу я детей убивать!
— А взрослых? — очень серьезно спросил Кижуч. — Если хочешь, можешь не приходить к Костру.
— Нет, — сказал Жрец. — Я буду с вами.
Глава 2. Дым
Лишь с наступлением зимы Семен счел себя готовым всерьез заняться наведением порядка в местном образовании и самообразовании.
«Во что вылилась моя задумка? Умом такое не понять… А надо. Похоже, начальное образование действительно становится всеобщим — в каждом стойбище существует хотя бы один „волшебный“ вигвам, в котором учит детишек колдовать свой „Семен Николаевич“. Чему, на самом деле, он там учит и как — это особый вопрос. При таком раскладе заведение, которое функционирует в форте, можно сравнить с институтом. Хотя, наверное, местные выпускники и в пятом классе нормальной школы учиться не смогут. Ну, да это и не важно. А важно, что у разношерстной — в прямом смысле — публики появляется некая общая база знаний, общий язык. В родном мире люди почему-то упорно и азартно создают барьеры к взаимопониманию. Любое мало-мальски устойчивое сообщество начинает творить свой сленг — чтоб, значит, другие его не понимали. Здесь же пока идет обратный процесс — русский и лоуринский языки вытесняют остальные. Мой родной язык стремительно меняется и засоряется, но это не смертельно, пока есть хоть один полноценный его носитель — эталон, так сказать. А что будет, когда я помру? Общая „мова“, наверное, некоторое время продержится, а потом распадется на племенные диалекты, и все вернется в изначальное состояние. А физика, химия и геометрия превратятся в бессмысленный набор сказок, передающихся из поколения в поколение. С этим можно как-то бороться? Конечно! И способ известен — фиксировать информацию на долговременных носителях — каменных стелах, глиняных табличках, папирусе, пергаменте, бумаге…
Нет, Головастику, нашему шизанутому изобретателю, бумагу, конечно, не сделать. Пергамент, наверное, тоже. Проще всего приспособить оленью кожу, выделанную так, как это умеют имазры и аддоки. Некое подобие шрифта у Головастика уже имеется. Пока костяшки не растащили на амулеты, нужно попробовать собрать их в блоки, добавить, чего не хватает… А картинки, если понадобятся, можно выгравировать в виде „негативов“ на кости или дереве и… Ну да, и отпечатать учебник! Букварь! Собственно говоря, назвать-то его можно как угодно, но такая штука должна быть у каждого, кто берется учить малышню — в качестве эталона. Единый, общий для всех образец написания букв и основных правил грамматики!
В моем мире книги сотни лет переписывали вручную. Можно пойти этим путем и здесь — даже, наверное, им придется пойти, но только не в случае с „букварем“ — его нужно сделать как минимум в двух десятках экземпляров, причем совершенно одинаковых. А потом увеличивать тираж по мере надобности. Формат, конечно, будет большой, а страниц мало — что поделаешь, каменный век на дворе!»
Мысль об учебнике Семену очень понравилась, и он принялся ее думать. От этого она начала быстро разбухать и пускать ростки во все стороны. Автора такой процесс испугал, и он принялся отсекать лишнее. В итоге осталось немного: «В первую очередь нужен учебник, точнее, набор эталонных изображений, по которому дети будут готовиться к поступлению в школу. Это уравняет их шансы, уменьшит зависимость от личных качеств „преподавателя“. Значит, русский алфавит и какое-то количество слов. Тираж? Ну, штук пятнадцать — двадцать, наверное…»
Семен составил макет учебника и отправился с ним в поселок лоуринов — нужно было наставить Головастика на путь истинный. Там он обнаружил, что в «ремесленной слободке» появилось очередное новшество — довольно большое низкое сооружение, представляющее собой гибрид землянки, избы и вигвама. Мало того, что архитектура была сюрреалистической, сооружение было огорожено неким подобием забора и располагалось чуть в стороне от сросшихся между собой производственных и жилых помещений. Семен пару раз обошел вокруг, пытаясь самостоятельно понять, что это такое, зачем нужно и почему изнутри доносятся детские голоса и плач. Пока он гадал, шум усилился, входной клапан приоткрылся и наружу, как горох, посыпались разнокалиберные меховые колобки. Следом выбралась матрона более чем солидных размеров. «Все ясно, — нашел разгадку Семен. — Это — детский сад».
Головастика он застал в ткацком цехе. Дамы прилежно колдовали над двумя станками, а третий временно простаивал, потому что его хозяйка и сама стояла — согнувшись, опершись руками на раму и оттопырив необъятный голый зад. Над ним без особого азарта трудился Головастик, стоя со спущенными штанами. При этом в руках перед глазами он держал распрямленный кусок бересты. Ткачиха тихо постанывала, а Головастик громко читал по слогам:
— О-лень бе-жит по тра-ве. Пти-ца си-дит на го-ре.
Семен внимательно осмотрел эту художественную композицию и спросил задумчиво:
— А ты уверен, что попал куда нужно?
— Какая разница? — пожал плечами главный ремесленник. — Скажи лучше, почему ничего не понятно?
— Скорее всего, потому, что буквы ты запомнил, а вот русского языка не знаешь.
— Так давай писать по-лоурински!
— Опять за старое! — вздохнул Семен. — Не буду я множить письменные языки — из принципа. Хочешь читать, учи общий — волшебный.
— Так ведь некогда, — пожаловался Головастик. — Дел полно, ни на что времени не хватает. Но кое-что уже получается — пошли покажу!