Сергей Щепетов – Клан Мамонта (страница 34)

Потом Семен надолго задержался перед странным полурельефным изображением. Он полагал, что оно было начато очень давно — может быть, несколько поколений назад — и при этом осталось незаконченным. Он так и не удосужился спросить у жреца, что же оно означает. Тут явно угадывалась человеческая фигура, вписанная в контур мамонта, но с головой хищника — кажется, саблезуба. Сзади же фигура имела вполне волчий хвост. Сейчас Семен совершенно ясно видел, что изображение полностью закончено: «Это именно человек — мамонт — тигр — волк. Составляющие выделены, конечно, в соответствии со своей значимостью. Странно: когда это по здешним верованиям человек был на первом месте?! Впрочем, пусть ученые будущего ломают головы над этой загадкой — мне-то достаточно просто спросить!» Что он и сделал:

— Зверь?

— Зверь, — ответило эхо знакомым голосом.

— Или человек? — уточнил вопрос Семен.

— И человек, — подтвердил голос.

Семен даже не удивился — он почти ждал чего-то подобного, — однако на всякий случай поинтересовался:

— Ты здесь?

— Здесь.

— Ведь ты звал меня, правда?

— Правда, — согласился Художник.

— Это так важно?

— Важно.

— Прости, я, наверное, очень долго шел.

— Но пришел.

Семен понял, что различает слабый желтоватый отсвет на камне у поворота коридора, и улыбнулся:

«Сидит в знакомом гроте и делает на песке наброски палочкой!» Семен чуть задержался у известнякового выступа: сейчас он вновь увидит жреца пещерного культа — последнего!

— Не последнего!

— Ну да, конечно, — поправился Семен. — Головастик скоро тебя заменит. Просто он сейчас очень занят, но потом мы организуем посвящение парня.

— Не парня.

— Но кого же вместо тебя?!

— Тебя.

— Что ты говоришь?! Я же рисовать не умею. При чем тут я?!

— Тут я.

— Ну, если так… — Семен шагнул в грот.

Здесь было светло. Во всяком случае, света хватало, чтобы различить каждую морщинку на знакомом лице. Семен поразился, как это лицо напоминает сразу стольких людей: отца, деда, первую школьную учительницу, погибшего тренера-корейца и друга — Юрку, а также шефа, старика повара из экспедиции, библиотекаршу из заполярного поселка и еще очень-очень многих из этого и того миров. «Как же я этого раньше не замечал?! — удивился Семен. — И почему так ярко горит светильник, если в нем нет жира?» Впрочем, эти вопросы не казались настолько важными, чтобы задавать их вслух.

Старик сидел, скрестив ноги. В руке он держал длинную заостренную палочку, но песок перед ним был чист и ровен. Семен понимающе кивнул и опустился на корточки:

— Это потому, что ты неживой?

— Живой.

— Ну да, конечно, только не в Среднем мире.

— В Среднем мире, — улыбнулся в ответ Художник.

— Ты даже не представляешь, как я этому рад! Словно гора с плеч! Значит, ты знаешь, что этот мир изменился?

— Не изменился.

— Ничего себе! Где-то, наверное, тает ледник, летом стоит жара, зимой — морозы, снег иногда по пояс! Разве такое когда-нибудь было?!

— Было.

— Не понял?! Впрочем, если взять другой масштаб времени… — чуть призадумался Семен. — Да, в истории моего мира такие потепления-межледниковья были не раз. Здесь, наверное, тоже. И никаких глобальных вымираний не случалось. А вот десять — двенадцать тысяч лет назад у нас — в обычном межледниковье — произошла какая-то катастрофа, и мамонтовая фауна начала стремительно исчезать. Теперь-то я понял, что это устроили инопланетные нелюди.

— Люди, — качнул головой старик.

— Это они-то — люди?! — вскинулся было Семен, но сразу же понял, что старик имеет в виду другое. — Да, ты опять прав. Инопланетяне не сделали ничего такого, чего бы не могло случиться и без них. Знаешь, на что это похоже? На искушение и грехопадение первочеловека, описанное в Библии. Человек изначально был един с окружающим миром, полностью зависел от него. Люди вели себя как обычные верховные хищники — умирали от голода, когда добычи становилось мало, и множились при изобилии. В моем мире в начале последнего межледниковья эта связь была разорвана. Мамонтовая фауна переживала кризис, но люди не уменьшили давление на нее, а, наоборот, увеличили. В результате началась стремительная деградация популяций крупных животных и ландшафтов. Только люди вывернулись — освоили новые орудия, стали употреблять в пищу то, чего раньше не ели, а потом и вовсе перешли к земледелию и скотоводству. Бурное увеличение численности в условиях кризиса экосистем сделало людей хозяевами планеты. За это они заплатили необходимостью тяжко трудиться.

— Трудиться?

— Ага. Даже не знаю, как и объяснить…

— Не объяснить.

— Да, пожалуй. Труд — это уже не «магия» чего-то, не «бег по степи навстречу рассвету», это уже наказание. Он лишает человека радости пребывания в Среднем мире и заставляет мечтать о счастливом посмертии. Во что превратился такой же вот мир в моем будущем, тебе даже не представить!

— Представить, — пожал плечами старик и показал движением глаз вниз. Семен посмотрел на выровненную песчаную площадку перед ним и содрогнулся: классический рисунок советского дошкольника — танк со звездой, летящие самолеты и кривая надпись печатными буквами «МИРУ — МИР».

— Не надо! — он торопливо разровнял песок ладонью. — У нас многие считают, что человек сам разграбил планету в период последнего межледниковья. Потом на ней завелись танки, а мамонт не сохранился.

— Мамонт сохранит.

— Да, я понимаю, что для людей пяти племен мамонт — это воплощение Бога Творца, — начал было Семен, — но…

Это было как вспышка, как озарение: «Ведь и слышал такое, и читал не раз, просто никогда не задумывался об этом! Саванна, даже северная, гораздо продуктивнее любой тайги или тундры, ее животный мир во много раз богаче и разнообразнее, чем любой лес, даже влажный экваториальный. Саванна в Африке существует благодаря слонам — они выедают молодой подрост деревьев и удобряют почву, на которой вырастает трава, питающая множество копытных. На несоизмеримо большем пространстве Евразии и Америки такую обстановку поддерживали мамонты — только в Сибири их, говорят, жило около 200 миллионов. Человек помог им вымереть в трудный момент истории и теперь считает уссурийскую тайгу чуть ли не чудом биоразнообразия. Получается, что вера лоуринов (или интуитивное знание?) удивительно точно смыкается с научными представлениями начала XXI века: мамонт действительно сохранит, если… сохранится сам».

— Это так, жрец. Но позапрошлой зимой мамонты гибли тысячами, прошлой — меньше, но все равно много. При этом, наверное, в степи есть много племен, которые как били мамонтов, так и продолжают бить. Кто сохранит их, если в их божественность верят лишь лоурины?

— Лоурины.

— Это — наша миссия теперь, наше служение?

— Служение.

— Что ж, неразграбленный мир… достойная цель!

Семен замолчал, пытаясь представить такую утопию: «А собственно, почему ЭТО — утопия? Неужели существует лишь один путь развития человечества — через техническую цивилизацию? Смотря какая у этого развития цель… Совсем не факт, что путь, по которому движется мое родное человечество, не ведет в тупик. Есть ли другой? Сможет ли „неразграбленный“, „нетехнический“ мир прокормить стремительно растущее народонаселение? А почему оно должно стремительно расти? С тех пор как человек перестал быть охотником-собирателем, его численность мало зависит от природных ресурсов. Первые древние земледельцы хронически недоедали и постоянно болели, но при этом их становилось все больше и больше. Да и в моем цивилизованном мире существует странная закономерность: бурно размножаются те популяции Homo sapiens, которые хуже живут. Археологи давно заметили, что охотники верхнего палеолита были сильны и здоровы, но никакого демографического взрыва у них не отмечалось на протяжении многих тысяч лет. Зато у земледельцев раннего неолита… Выдвинута даже гипотеза, что в условиях примитивного сельского хозяйства женщины чаще беременели. Что тут причина, а что следствие?

Дикие животные в африканской саванне в шесть раз продуктивнее, чем домашний скот, который к тому же опустынивает свои пастбища. И тем не менее скотоводы ширят и ширят свои земли. То есть они делают это не потому, что иначе им жрать будет нечего, а потому, что они — скотоводы. Точно так же обстоит дело и с земледельцами. Интересно, сколько народу при правильной эксплуатации смогло бы прокормить без ущерба для себя стадо диких бизонов в 60 миллионов голов? Ведь белые поселенцы Америки и индейцы их не съели с голодухи. Первые выбивали их, чтоб освободить землю под пашни и пастбища, а вторые, обзаведясь лошадьми и ружьями, им помогали, не ведая, что творят. Здесь же… Что ж, к тому времени, когда в степях добьют последнего мамонта, земледелие на юге станет реальным фактом. Центр жизни переместится туда, и на тысячи лет человечество погрязнет в „труде“ со всеми вытекающими последствиями. Все пойдет по плану. И план этот мне не нравится».

— Старик, ради прежнего Служения пять племен отказались от вражды друг с другом, прекратили войны. Но этих племен уже нет, а я чувствую угрозу. Чувствую, что будет война.

— Будет война.

— У нас мало воинов, мало оружия, но теперь у нас есть цель, ради которой стоит жить и бороться. Но… Но нужен кто-то, кто будет для людей главным авторитетом, будет объединять их и поддерживать — тот, за кем всегда последнее слово. Людей нужно заставлять или убеждать, а ты больше не можешь.