Сергей Савинов – Русская война. 1854 (страница 35)

Глава 18

На следующий день

Дышу. Быстро-быстро, чтобы летящие во все стороны комья земли не забились в нос. А то ведь чихнешь, зажмуришься невольно, а в этот момент тебя и подденут деревянным штыком-дубинкой. Мы их, конечно, войлоком обмотали, но все равно — получишь под ребра, и искры из глаз.

Вообще, сначала у меня была идея заменить оружие ближнего боя на что-то более безопасное, но народ меня не понял. Вернее, понял, что я опасаюсь травм, и обиделся. Так что пришлось идти на поводу у общества, и теперь на тренировках пехоты мы используем пыжи вместо пуль и дубинки под стволом.

— В атаку! Ура! — с поверхности долетел яростный крик второй команды, и только сейчас я осознал, что моего наблюдателя условно «подстрелили».

Тот обиженно присел в углу окопа и яростно сверкал глазами, болея за свою команду, но предупредить до начала атаки, увы, никого не мог.

— Гранаты! На упреждение! — заорал я.

Сейчас важнее всего было остановить атакующий порыв первой роты, иначе наше сидение в защите закончится слишком быстро. А уж потом будем искать и того хитрого снайпера, что подстрелил наблюдателя, и думать, что делать дальше.

В воздух взвились стеклянные бутылки, заполненные подкрашенной водой. Тоже не особо безопасно, а что делать? Была идея использовать кишку животного в качестве оболочки для тренировочных гранат, так эта зараза не рвалась при ударе. И опять же мне нужно было не только научить своих пехотинцев думать в бою, но и по возможности наработать правильные рефлексы. А зажигательные гранаты абордажных команд, которые мы и будем использовать в настоящем деле, как раз стеклянные.

— Залп! — я отдал новую команду, и мы разрядили винтовки в ползущие к нам ряды первой роты.

— К земле! — орал ведущий их ефрейтор Игнатьев. — Кто свою задницу поднимет, потом ее же и лишится!

Это был мой приказ, запретивший атаковать засевшего в укреплениях врага в полный рост. Сначала народ бурчал, но здесь я уперся и не думал поддаваться, а потом и они прониклись. Слишком уж быстро заканчивались попытки штурма, когда кто-то следовал старой тактике.

Я прицелился в ближайшего солдата и разрядил свою винтовку. Пыж басовито вылетел из ствола и ударила по шлему. Между прочим, кожаному шлему, который был у каждого русского солдата, причем разработали его по личному эскизу самого императора. Не скажу насчет дизайна, но кожу для него брали хорошую. Удар нашей войлочной пули она держала легко, шашку на излете тоже отведет. Единственный минус — сохнет, как собака, на соленом морском воздухе, да и на солнце. Но эта проблема решаема: я приказал по примеру английских солдат из будущего обтягивать шлемы сверху тканью, и все. Другие полки жаловались, что кожа ссыхается и потом не налезает на голову, а у нас все нормально.

— Ванька! Выходи! Тебя подбили! — это один из наблюдателей кричит подстреленному мной солдату.

До судейской команды я додумался после третьей тренировки с моим участием. В горячке боя порой можно не заметить и настоящую пулю, что уж говорить о тренировочном выстреле. Вот и пришлось ставить несколько солдат, чтобы они следили за попаданиями и тем, чтобы все раненые выходили из боя. Заодно и сразу счет вели.

Моя рота успела дать еще один залп, прежде чем солдаты Игнатьева вышли на дистанцию рывка. Несмотря на первые успехи, их все еще было больше. В воздух взвились десятки бутылок-гранат, заброшенных точно в окоп, и нам пришлось без всякого строя выскакивать из укрытия на поверхность, где нас и смели плотным штыковым ударом.

Я пожал руку довольному ефрейтору, а потом попросил старшего наблюдателя, роль которого сегодня играл капитан-лейтенант Ильинский, объявить счет.

— Десять защитников уничтожены полностью, — тот улыбнулся. Быть судьей капитану понравилось.

— Атакующие?

— Из тридцати человек семь выведены из боя гранатами, пятеро условно безвозвратно, двое — ранены. Еще шесть человек убиты пулями, один — штыками.

— То есть почти половина отряда полегла? — погромче повторил я, и улыбки на лицах Игнатьева и его команды начали тухнуть.

— Ваше благородие, — губы ефрейтора дрогнули от обиды. — Взять укрепление с такими малыми потерями посчитал бы за честь любой отряд императорской армии. И это при том, что вы разрешили использовать нам всего двадцать ядер.

— Которые не убили вообще никого, — отметил я. — А успех был достигнут за счет выведенной во фланг команды снайперов. Дмитрий Васильевич, сколько убили стрелки?

— Четверых, — тут же ответил Ильинский.

— Четверых! Почти половину моего отряда без всякого риска для себя! Просто за счет маневра! Так скажите мне, ефрейтор, нужны ли были остальные потери? Зачем переть в лоб вместо того, чтобы использовать прием, который может принести чистую победу?

— При осаде Севастополя вывести такие команды не получится, — упрямо поджал губы солдат. — И мы не боимся смерти.

— Зря, — я успокоился. — Каждая жизнь, что мы сохраним в этой войне, потом поможет нашей стране добиться новых огромных высот. Каждая! Так берегите друг друга. Если не будет выхода, я посчитаю за честь умереть рядом с такими героями, но, если он есть, берегите друг друга! Потому что боевое братство — это не только храбрость, но и верность…

— Друг другу, — закончил за меня Игнатьев.

— Ваше благородие, — Ильинский нарушил повисшую паузу, — и все же, твой ефрейтор правильно сказал, хитрый маневр возможен в поле, а что делать, когда враг уже окопался и прикрыл фланги? Не атаковать и ждать чуда?

— А вот здесь, ваше благородие, — в тон ответил я, — нужны уже мозги командиров, чтобы создать эту самую возможность для атаки. Чтобы погубить солдат, много ума не нужно, а вот чтобы сохранить, иногда приходится попотеть. Слушайте команду, ефрейтор! Десять минут отдыха, а потом повторяем, поменявшись сторонами.

— Так точно! Кого передать в атакующую команду?

— Никого не надо. Попробуем проверить мою новую тактику и посмотрим, хватит ли ее, чтобы десять человек смогли победить тридцать.

— В защите? — с сомнением переспросил Ильинский.

— В атаке, — уточнил я. — Десять атакует, тридцать защищается. И я планирую победить.

— Мы не будем поддаваться, — нахмурился Игнатьев.

— Если только попробуете, лишу вас вечерней чарки, — так же нахмурился я.

И мы разошлись. Игнатьев взялся накручивать свой отряд, я же дождался, пока они скроются в окопе, отвел наших за позицию артиллерии и принялся инструктировать.

Анна Алексеевна была в ярости. Такой, какую в последний раз испытывала лишь когда батюшка собрался выдать ее замуж за старого графа Брасова. Подумать только — ему было аж тридцать восемь! Впрочем, даже в этом имелся хоть какой-то смысл, а сейчас… Все началось еще вчера, когда в госпиталь привели несколько солдат в форме Владимирского полка с сильнейшими гематомами, а у одного так и вовсе куска уха не было.

Тогда она промолчала: мало ли что бывает. Даже не стала спорить с Юлией Вильгельмовной, когда та начала рассуждать, что, кажется, их командир уж слишком сильно распускает руки. Анна знала, что ее коллега по тяжелой работе в госпитале не очень любит нового штабс-капитана Щербачева, и поэтому постаралась не обращать внимание на ее слова. Ну не мог молодой человек, о котором пишут в английских газетах, так обращаться со своими солдатами.

Но сегодня поступили новые раненые. Опять гематомы, причем у некоторых они накладывались друг на друга, сливаясь в причудливых узорах. И больше Анна терпеть этого не собиралась. Была сначала мысль отправиться сразу к представителю третьего отделения, чтобы тот разобрался с этой Салтычихой в мужском платье, но потом девушка решила сначала сама высказать свое мнение распускающему руки офицеру.

Попросив доктора Христиана Людвига Гейнриха ее отпустить, она набралась наглости и предупредила, что заберет одну из свободных повозок. Доктор заинтересовался, что же случилось, а когда Анна рассказала о своем открытии, то решил съездить и во всем разобраться вместе с ней.

— Понимаете, Анна Алексеевна, — пояснил он, — мне молодой штабс-капитан Щербачев показался очень приличным человеком. Причем не только как военный. Вчера он приходил ко мне в ночи и рассказал об открытии, которое может перевернуть мир медицины. А заодно и тысячи жизней спасти.

— Это не повод распускать руки. В наше-то время! — Анна поджала губы. Кажется, доктор может оказаться совсем не ее союзником. Впрочем, вдруг еще получится удержать его на своей стороне. — Вы знаете, Людвиг, что ответил царь, когда Александр Христофорович Бенкендорф подошел к нему с предложением создать третье отделение канцелярии?

— Явно согласием, учитывая, что сейчас вашему отцу есть что возглавлять, — улыбнулся доктор.

— Это так, — кивнула Анна, досадуя на себя, что не сумела сразу правильно подобрать слова. — А потом Александр Христофорович спросил, какие будут высочайшие пожелания по тому, как должно это третье отделение работать. Тогда Николай протянул Бенкендорфу свой белый платок и сказал: «Держите, чтобы вытирать слезы нашего многострадального народа».

— Красивая легенда.

— Это правда, кому как не мне это знать, — твердо ответила Анна. — И более того, все это время и дядя Александр, и мой отец, прежде всего, занимались тем, что защищали русский народ от врагов, внутренних и внешних. И первые, скажу я вам, порой гораздо хуже.