Сергей Савельев – Морфология сознания. Том 2 (страница 8)
Единственным несчастьем является то, что закрепление в морфологической структуре нейронов социальных инстинктов не видно окружающим. Если длинным и цветным хвостом кошка может просто публично повилять, то нам приходится поступать сложнее. Мы демонстрируем наш эволюционный прогресс при помощи золочёных лимузинов, крокодиловых сандалий и дворцов с медными крышами. Следовательно, биологический смысл длительного освоения и структурного закрепления сложных социальных инстинктов понятен. Используя полученные преимущества, обладатели передовых эволюционных приёмов внутривидовой конкуренции получают привилегии в пище, размножении и доминантности.
Не вызывает вопросов и механизм наследственного закрепления столь ценных биологических преимуществ. Репродуктивный успех отлично обеспечивается сложными формами половой ритуализации поведения. Он очень соблазнителен как для самок, так и для самцов, находящихся в гормональном экстазе. Существенным ограничением более быстрого широкого распространения анаболии является время. Длительность созревания мозга обычно повышает риски репродуктивной эффективности. Слишком долгое социальное созревание мозга снижает вероятность позднего репродуктивного успеха. По этой причине прогрессивное человечество массово переходит к двух- и трёхцикличным процессам размножения. Первый раз размножение происходит ещё до окончания созревания мозга, на стрессе полового созревания. В этот период обезьяньи страсти берут верх, а контроль за работой головного мозга перехватывает половая система. Стекание незрелого сознания ниже пояса даёт прекрасные биологические результаты. Его физическим следствием становится неконтролируемое увеличение объектов полиморфизма мозга, которое стимулирует внутривидовую конкуренцию. В конечном счёте формируются новейшие, но скрытые механизмы искусственного отбора, которые при перенаселении и ограниченности ресурсов становятся всё более жестокими. Когда изготовление собственных генокопий превращается в смысл существования и единственное развлечение — эволюция торжествует.
Размножение людей сразу после наступления полового созревания необычайно роднит нас с незатейливой жизнью наиболее примитивных млекопитающих, но гарантирует воспроизводство человечества. По сути, в своём индивидуальном развитии мы рекапитулируем наиболее фундаментальный эволюционный принцип воспроизводства себе подобных при первой физической возможности. Быстренько отдав репродуктивную дань биогенетическому закону Э. Геккеля, мы переходим к завершающим этапам формирования нервной системы. Допустим, что поведенческая реализация зловредного закона Э. Геккеля не превратила мозг юного родителя в инкубатор для потомков, а механическое потирание половых органов не стало смысловым венцом его жизни. Тогда наш герой или героиня сможет заметить поздний период созревания головного мозга.
Поначалу выясняется, что инстинктивно-гормональные механизмы регуляции поведения утрачивают свою власть. У редкого обладателя здравомыслия не наступает период понурого ужаса, когда становится понятна катастрофичность уже сделанного обезьяньего выбора. Вполне понятно, что в условиях системы социальных обязательств, обеспечивающих искусственный отбор, вырваться из цепких лапок биологической эволюции крайне сложно. Как правило, попытки быстрой смены стратегии поведения заканчиваются новым репродуктивным циклом с теми же последствиями. В конце концов осмысление происходящего традиционно приводит к разрыву репродуктивно-гормональных отношений и моментальному началу ещё более бессмысленного цикла самовоспроизводства. Самцам свойственна множественность таких циклов, а самки, как правило, ограничиваются одним или двумя. Это связано с естественными репродуктивными ограничениями быстрого старения и потерей привлекательности.
На фоне такого активного участия в гоминидной эволюции позднее созревание мозга проходит не очень заметно. Только единицы умудряются в атмосфере репродуктивно-социального и пищеварительного экстаза воспользоваться плодами поздней дифференцировки неокортекса. В противном случае самый драгоценный период созревания неокортикальных сетей проходит под музыку семейных проблем, скандалов, конфликтов поколений и сексуально-романтических аттракционов.
Таким образом, анаболия уже привела к значительной перестройке гоминидных сообществ. В одном случае это может быть регулярная замена репродуктивных партнёров, а в другом — многожёнство. Однако суть процесса не меняется. Длительное созревание мозга радикально сказалось на стратегии поведения людей. В молодые годы они отдают долг своим обезьяньим корням и спариваются в безумии соматических предпочтений и социальных традиций. Эти милые занятия происходят под никудышным контролем незрелого мозга, который с трудом влияет на гормональные страсти или, что случается значительно чаще, является изобретательным справочником для успешного размножения. Через несколько лет эта репродуктивная активность снизится, а становление мозга ещё не завершится. Его позднее созревание приводит к разочарованиям в юношеских увлечениях, а затем и к трагедиям распада гормонально-обезьяньих семей. Все эти поведенческие и семейные ужасы являются побочным следствием продолжительного созревания мозга и заметно влияют на структуру общественных отношений.
Настоящий кошмар состоит в том, что никакой социальной регуляции гормональное созревание лимбической системы не поддаётся. Что-либо сделать с этими процессами индивидуального созревания головного мозга просто невозможно, поэтому следует терпимо относиться к ним, как к неизбежным явлениям природы.
Следовательно, анаболия является активно действующим механизмом филэмбриогенеза сознания современного человека. Анаболия оказалась востребованным эволюционным процессом, в котором есть биологический смысл и существует действенный способ искусственного отбора. Драматичность двукратного отставания созревания головного мозга от становления репродуктивной системы гарантирует интенсификацию искусственной селекции и рассудочную эволюцию.
Кроме анаболии, в теории филэмбриогенеза большую роль играет ещё одна форма изменений в пути индивидуального развития — девиация. По сути дела, этот термин обозначает некое отклонение нормального формирования органа в середине индивидуального развития. В этом отношении девиация столь же эффективный механизм филэмбриогенеза, как и все остальные. Его суть состоит в том, что отличное от родителей структурное приспособление возникает у организма в середине эмбрионального периода. В конечном счёте это приводит к отклонению развития потомка от стандартного пути онтогенеза родительской формы. Отклонение развития может быть положительным, но чаще становится отрицательным и ведёт к гибели организма. Однако любое событие, увеличивающее внутривидовую изменчивость, следует рассматривать как рискованный и быстрый способ получения адаптационных преимуществ. Такова точка зрения на девиацию как составную часть теории филэмбриогенеза. Попытаемся перенести этот процесс на дифференцировку и индивидуальное созревание головного мозга.
На первый взгляд кажется, что небольшие изменения дифференцировки нейронов намного менее значимы для эволюции, чем девиации в росте конечностей, зубов или хвостов. На самом деле всё, как всегда, наоборот. Любая девиация в развитии центральной нервной системы меняет поведение животного намного больше, чем незначительные соматические изменения. В этом случае мы обращаемся к контролю за системными адаптациями организма. Рассмотрим эволюционный потенциал девиаций в развитии нервной системы. Допустим, что положительная девиация затронула миндалину мозга самца мартышки. Положительной девиацией будем считать увеличение числа нейронов в ядре или поле мозга, а отрицательной — уменьшение. Итак, в рамках индивидуальной изменчивости миндалина мартышки увеличилась до верхней границы своих размеров. В стайно-семейной системе отношений мартышек такое приобретение может стать очень ценным. Дело в том, что с миндалевидным комплексом ядер, входящих в состав лимбической системы, связано агрессивное поведение. Если разрушить этот центр мозга, то агрессия животного резко снижается, а покладистость возрастает. Этим пользуются некоторые дрессировщики, работающие с опасными и массивными хищниками.
Допустим, что наш самец мартышки получил крупный миндалевидный комплекс и стал обладателем необычайно высокой агрессивности. Если он глуп и агрессивен, то рано погибнет в конкуренции с более сильными и старыми самцами. Однако если вместе с центрами агрессии он приобрёл увеличенные центры коры больших полушарий, то его шансы на перенос генома в следующее поколение резко возрастают. Умный и очень агрессивный самец почти всегда становится доминантом в стае мартышек, что гарантирует сохранение особенностей его мозга в дальнейшей эволюции.
Мы рассмотрели очевидную ситуацию, связанную с увеличением числа нейронов в одной из частей мозга с последующим изменением поведения. В этом случае всё понятно: чем больше нейронов, тем сложнее и ярче функция центра головного мозга. Это крайний случай структурной девиации, описанной А.Н. Северцовым на других соматических примерах (Северцов, 1939). В нормальном развитии головного мозга девиации могут носить и непрямой характер, обусловленный увеличением числа клеток. Девиация может быть и структурно-педагогической. Это означает, что животное или человека можно поставить в необычные условия созревания мозга, которые повлияют на формирование межнейронных связей. В конечном счёте это приведёт к появлению дополнительных возможностей анализа, переработки и хранения информации в нескольких областях мозга.