Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 94)

В Сербии, по свидетельству Д. Рида, не было ограничений на продажу спиртного. «В сумерки мы сидели за столиком кофейни на большой площади в Лознице, пили турецкий кофе и ели черный хлеб и каймак – очаровательный желтый сыр. В сумеречном вечернем свете волы лежали около телег, а крестьяне, одетые в белый холст, разговаривали, стоя большими группами. Из десятка дверей питейных лавок вокруг большой площади выливались потоки желтого света и доносились взрывы скрипки и пения. Мы встали и подошли к одной из них; хозяйка, худая женщина с желтыми волосами, заметила нас и пронзительно закричала: „Чего вы стоите там на улице? Чего не войдете сюда и не сядете за мои столы? У меня есть хорошие вина, пиво и коньяк“. Мы кротко послушались ее совета. „Мы американцы, – объяснил я ей, как мог, – и не знаем вашего языка“. „Это не причина, чтобы вам не пить! – нагло закричала она и шлепнула меня по спине. – Какое мне дело, какой язык вы запиваете!“. Внутри играли двое цыган – один на скрипке, другой – на кларнете, а старик-крестьянин, откинув назад голову, пел в нос песню о бомбардировке Белграда. Над острыми изогнутыми крышами домов к западу от круглого купола греческой церкви распространялся мрак по теплому желтому небу, большие деревья очерчивались, подобно кружеву, по небосклону, где уже зажигались бледные звезды. Узкий серп месяца поднялся над затемненными Боснийскими горами, далекой родиной сербской песни»[446].

Солдат Русского экспедиционного корпуса В.И. Новиков попал в Грецию через Францию. «В Марселе, в котором мы остановились по пути в Салоники, в то время находились африканские войска. Одеты они были кто во что. Многие солдаты ходили босиком. Нас, русских, не пускали прогуляться по городу, хотя свободного времени было порядочно. Кормить стали еще хуже. Из Марселя на русском пароходе „Адмирал Чихачев“ через военный порт Тулон мы отплыли в Грецию. В Тулоне французы не приняли от нас с парохода двух опасно больных, ссылаясь на то, что под видом больных могут скрываться шпионы. Через город Бон и через острова Милос и Скирос (путь наиболее безопасный от нападения неприятельских подводных лодок) мы направились в Салоники. В то время в Салониках находились солдаты различных национальностей: русские, английские, французские, сербские, арабы и негры… Война посеяла нищету также и среди местного населения. Много бедноты приходило к нам просить хлеба. Приходили большей частью дети и жены сербских солдат. Из Салоник мы выехали во Флорину и недалеко от города расположились в палатках. Местность вокруг была гористая, на некоторых горах виднелся снег. Утром мерзли ноги, а днем, несмотря на то, что было уже 15 октября, стояла жара. В город нас не пускали. Говорили, что там находится Ставка командующего союзными армиями. В 30 км от нас – позиция. Каждый день играла полковая музыка, „подбадривая“ уезжающих на фронт солдат французской армии, которых отправляли по нескольку эшелонов в день. Каждый день летали аэропланы. Иногда происходили воздушные бои. Здешние русские солдаты рассказывали нам, как они в июне 1917 г. вступали в город Афины. Сначала туда направились англичане и французы, но греки стали в них стрелять. Русских же встретили с музыкой и без боя отдали арсенал и весь город. Голодовка в городе тогда была большая – женщины продавались за кусок хлеба. „Батька наш духовный, – рассказывали товарищи, – согрешивши, получил в наказание венерическую болезнь“. Деревня, в которой расположился наш батальон, называлась „Песочия“. Дома у местных жителей крыты черепицей. У домиков огороды и садики. Македонцы очень трудолюбивы и почти не употребляют спиртных напитков. Как видно из разговоров с ними, до войны они жили неплохо… Вскоре меня послали работать на кухню. Работа с 6 часов утра до 7 часов вечера, к концу дня я настолько уставал, что еле двигался. Однако я имел возможность хоть вечерком посидеть над обрывом у Средиземного моря и немного отдохнуть на чистом воздухе. От трудной работы хотел было бежать с кухни, решив лучше отсидеть в одиночке, но потом раздумал. Нам пятерым, работавшим на кухне, дали 15 франков на вино, а французскому повару… 6 франков. Так „щедро“ расплачивались… с теми, кого заставляли работать сверх человеческих сил. Они думали, что вино зальет глотки, из которых иначе вырвется крик протеста против невиданных притеснении»[447].

Иногда на греческий фронт отправляли в качестве наказания. Солдат П.Ф. Карев рассказал об одном таком случае: «Получив оружие в Марселе, солдаты осмелели. В саду Мирабо они жили настолько свободно, что офицеры опасались заходить к ним в палатки. Многие солдаты уходили в город. Чтобы запугать, усмирить солдат, полковник Краузе приказал стрелять боевыми патронами по тем, кто будет замечен на стене сада. Возвращенных из города солдат ставили под винтовку с полной выкладкой. Скоро вся центральная часть сада была заставлена наказанными. Ночью солдаты самовольно разошлись по палаткам. Об этом донесли Краузе. Озверевший таким поведением рядовых, он бегал по саду, избивая каждого встречного. В одном глухом месте на полковника неожиданно наскочила группа вооруженных солдат. Молча, без шума она исколола штыками Краузе насмерть и скрылась никем не замеченной. Виновников так и не нашли. Вечером следующего дня солдаты были отправлены в порт. Предназначавшийся смотр полку был отменен. В похоронах полковника Краузе солдаты не участвовали: их спешно погрузили на пароход и отправили в Салоники, а затем дальше – на македонский фронт, на передовые позиции, не дав солдатам отдохнуть. Это было безумством со стороны высшего начальства полка, ибо солдаты должны были вести бой в совершенно неизвестной местности, без какой бы то ни было ориентировки, без учета неприятельских сил. Все, что осталось от 3-го полка, это – громадный деревянный крест, поставленный на высокой горе, на месте боев. На кресте была прибита доска с надписью: „Помни Мирабо“. Это была месть царских опричников за убийство полковника Краузе. В Россию же семьям убитых солдат было сообщено, что они пропали без вести»[448].

Разложение царской армии в 1917 г., в полной мере проявившееся в России, не обошло и русские войска во Франции, хотя падение дисциплины и боевого духа происходило не только среди русских частей. Провалившееся наступление на Западном фронте Ж.Р. Нивеля, главнокомандующего французскими армиями, весной 1917 г. только обострило и до того сложное положение на передовой и в тылу всех воюющих стран. Дисциплина разваливалась. Достаточно сослаться на два приказа, где говорится о наказаниях за пьянство. В первом, № 13 от 24 января 1917 г. по 3-й Особой бригаде, некий нижний чин, напившийся «до нетрезвого состояния», подлежал аресту на 20 суток. Согласно второму приказу по той же бригаде, № 42 от 21 февраля 1917 г. (то есть спустя месяц), за один день патруль задержал в общей сложности 13 пьяных военнослужащих, двое из которых были задержаны лично командиром бригады генералом В.В. Марушевским. В итоге наказанию были подвергнуты только четверо, на которых налагалось строжайшее взыскание; под арест попали четверо командиров рот, в которых служили «напившиеся до бесчувствия». «С прочих нижних чинов не взыскиваю, так как целиком возлагаю всю вину и ответственность за них в данном случае на их непосредственных начальников»[449].

Большие потери русских войск во время провалившегося наступления французского генерала Р.Г. Нивеля послужили последней каплей, переполнившей чашу терпения солдат. С этого времени начинается полный крах боеспособности русского военного контингента во Франции. Русские солдаты настойчиво требовали прекращения их участия в войне на французском фронте и немедленной отправки в Россию. Однако вместо попыток разрешения внутренних проблем в Особых дивизиях, из Петрограда приходит приказ от военного министра А.И. Гучкова о продолжении войны.

После весенних боевых действий русские бригады отвели в тыл, под Нефшато, где началось полное разложение войск. В Особые бригады хлынули нескончаемым потоком агитаторы с антивоенными и пацифистскими взглядами. Даже Временное правительство способствовало проникновению антивоенных и большевистских идей в солдатскую массу. Для дальнейшего разрешения проблемы с русским военным контингентом 1-ю Особую дивизию решили временно разместить в одном из внутренних военных лагерей во Франции – в Ля-Куртине (департамент Крез), где до прибытия русских войск содержались германские военнопленные. Именно в Куртине в июне-июле расположилась русская дивизия, прибывшая из лагеря под Нефшато – 135 офицеров и 16 187 солдат. Отныне она выводилась из состава действующей армии и передавалась в подчинение тылового управления командующего XII военным округом генерала Л. Комби, назначившего военным комендантом лагеря подполковника французской службы Фарина. Для наблюдения за русскими войсками генерал разместил около лагеря два полка. Однако спасти дивизию уже было почти невозможно. Она постепенно превращалась в самоуправляемую вольницу со своими законами и обычаями. Вместо военного командования власть в полках захватывали солдатские комитеты.

В 1-й Особой дивизии образовались две большие группы. Их объединяло только одно – требование возвращения в Россию. Но если первая требовала сражаться только в России, вторая выражала согласие принять участие в борьбе и на французском фронте, если прикажет Временное правительство. Первого мнения придерживалась большая часть всех русских солдат 1-й Особой дивизии (преимущественно 1-я Особая бригада). В это время французское правительство вело долгие переговоры с Временным правительством по поводу отправки 1-й Особой дивизии в Россию. Между договаривающимися сторонами возникли разногласия. Временное правительство не желало, чтобы 1-я Особая дивизия прибыла в Россию, так как она непременно оказалась бы еще одним источником напряжения в стране. Поэтому Петроград пытался разрешить проблему другими способами. Так, Временное правительство решило послать 1-ю Особую дивизию на Салоникский фронт, но из-за нежелания французского командования иметь недисциплинированные войска в одном месте от данного проекта отказались.