Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 96)

Один из сотрудников Министерства иностранных дел В.Б. Лопухин считал введение «сухого закона» ошибкой. «С объявлением войны последовал запрет крепких питей. Думали, только на время мобилизации. Оказалось, на все время войны. Тут-то захотелось пить и тем, кто раньше не пил. В ресторанах, таинственно подмигнув, требовали к завтраку, обеду, ужину „чаю“. Водка подавалась в фарфоровых чайниках и ее распивали из чашек. Для домашнего потребления получали спирт из аптек по рецептам врачей. Разбавляли водой в пропорции, дававшей крепость, превосходившую градусы обыкновенной водки. Обыватель наименее взыскательный обращался к денатурату, политуре и лаку. Так как спирт для „технических“ надобностей расценивался ниже „потреблявшегося внутрь“, то в бюджете оказалась пробитою значительная брешь. Однако все равно война требовала громадного усиления чрезвычайных ресурсов, изыскивавшихся, само собой разумеется, путем займов. Больше, меньше – куда ни шло. Барку везло. Не приходилось заменять питейный доход новыми источниками обыкновенных доходов, каковых источников Барк все равно бы не придумал»[451].

Подводя итоги годового опыта трезвости, доктор медицины А. Мендельсон писал: «Более 8 лет тому назад, когда о прекращении пьянства в России путем запретительного закона, никто, кроме „апостола трезвости“ М.Д. Челышева, и мечтать не смел, профессор П.П. Мигулин в докладе „Борьба с пьянством и винная монополия“ восставал из теоретических соображений против целесообразности запретительной системы как меры борьбы с алкоголизмом: „Сколько-нибудь блестящих практических результатов запретительная система до сих пор нигде не дала; потребление алкоголя продолжается, несмотря на всякие запреты“. „Опыт показывает, что при полном воспрещении потребление спиртных напитков значительно возрастает. Даже проповедь абсолютного воздержания оказывает обратное действие, как это видно из примера Швеции и Америки“. Возражая докладчику, мы без обиняков высказали положение, которое тогда, 23 января 1908 г., могло казаться утопическим: „Только полное устранение спиртных напитков, прекращение продажи и потребления их, – единственный путь, по которому можно идти в борьбе с пьянством. Очень может быть, во Франции, Англии, Дании, где душевое потребление очень высоко (привычное потребление напитков народом), запретительный закон встретит огромное противодействие со стороны населения, но как раз в России, где душевое потребление очень небольшое (нет привычного, ежедневного поглощения алкоголя), в этом отношении запретительный закон не встретит большого сопротивления. Вести борьбу против потребления спиртных напитков в России будет гораздо легче, не будет взрыва всенародного негодования, а большей частью народ скажет спасибо, раз негде будет достать водки“. Эту же мысль мы высказали в 1911 г. на международном съезде по борьбе с алкоголизмом в Гааге. Действительность вполне подтвердила истину наших слов. 18 июля прошлого 1914 г., по случаю мобилизации, в России последовало повсеместное запрещение продажи казенного вина и всех вообще спиртных напитков. Произведен небывалый в истории человечества опыт внезапного отрезвления многомиллионного народа, и результаты этого эксперимента, длящегося уже более года, поразительны: сотни миллионов рублей, раньше пропивавшиеся русским народом, потекли в сберегательные кассы; по отзыву министра финансов покупательная сила русского народа и продуктивность труда заводских рабочих увеличилась в чрезвычайной степени, что дает возможность провести в ближайшем будущем крупные финансовые реформы»[452].

Трезвость повлияла не только на финансы. Словом, мы только теперь начинаем знакомиться с истинною мощью русского народа в экономическом отношении; с другой стороны, только теперь, при полном отрезвлении народа, этого великого молчальника, перед нами выступает его нравственная физиономия, его настоящая, не затуманенная алкоголем психика… В нашем распоряжении имеются данные по Спасской части, наиболее пьяной, как показали наши прежние статистические исследования. В среднем за 10 лет (1899–1908 гг.) в полицейском доме Спасской части подвергалось вытрезвлению круглым счетом по 11 тыс. человек в год, или 10 % местного населения. В 1914 г. число вытрезвлявшихся достигло лишь 5 749 человек, причем на первое полугодие падает 4 894 человек, а на 2-е приходится только 855 чел., если принять первую цифру за 100, то на 2-е полугодие приходится 17, другими словами, число арестованных в пьяном виде упало на 83 %… Таким образом, падение в Петрограде случаев острого опьянения – вне всякого сомнения. Куда-то исчезли и хронические алкоголики, те сотни и тысячи пьяниц, которые давали зарок не пить и регистрировались в Александро-Невском обществе трезвости, пропали также алкоголики и запойные, обращавшиеся ежегодно в числе 1,5–2 тыс. человек в амбулатории Попечительства о народной трезвости… Эти цифры красноречиво доказывают, что в Петрограде прежние алкоголики, составлявшие значительный процент среди пьющего населения, вернулись к трезвой жизни. Доставляемые же ныне в полицию и Обуховскую больницу пьяные принадлежат в огромном большинства к сравнительно небольшой группе пропойц, которые уже не способны к нравственному возрождение, иначе их по-прежнему приводили бы жены и матери к священнику у Варшавского вокзала для дачи обета трезвости или в амбулаторию – для лечения от неудержимой, болезненной страсти к вину… По статистическим данным, около 38 % мужского населения России по возрасту пригодны для несения военной службы; к концу 1914 г., по мнению М. Фигурина, к отбыванию военной службы из этой категории лиц было призвано около 12 %; отсюда получается вывод, что из-за одной только войны, независимо от изъятия спиртных напитков, количество преступлений должно было сократиться на 8 %; таким образом, все же на долю трезвости падает уменьшение преступности на 14 %… В нашей столице наблюдается значительное ослабление нищенства: в распоряжение Особого присутствия по разбору и призрению нищих за первые 3 месяца трезвого 1915 г. поступило 944 мужчин, за те же 3 месяца 1914 г. – 4161 мужчина… За второе трезвое полугодие 1914 г. прирост денежных вкладов в сберегательных кассах Российской империи достиг 70,4 миллионов рублей, тогда как за второе полугодие 1913 г. он равнялся лишь 17,3 млн руб… Общая же сумма всех денежных вкладов в Государственные сберегательные кассы к 1 июля 1915 г. превысила 2 миллиарда (2,143,7 миллиарда руб.), тогда как до сих пор общая сумма этих вкладов не достигала в прежние годы и одного миллиарда…

Итак, полное запрещение продажи спиртных напитков должно остаться в силе навсегда»[453].

Не столь оптимистично высказывался заведующий Лечебницей для алкоголиков и нервнобольных Московского столичного попечительства о трезвости И.Н. Введенский: «Отравление денатуратом и другими суррогатами, представлявшее до войны явление сравнительно редкое, сразу резко возросло с первых же дней трезвости и имеет, по-видимому, склонность все увеличиваться… До запрещения продажи водки, в первые 2 недели июля, число пьяных, доставленных в Обуховскую больницу, колебалось от 100 до 105 в неделю. С 22 по 28 июля количество опьяневших упало до 19. До 23 августа количество отравлений не превышало 29 в неделю. С 23 августа, когда была разрешена продажа виноградного вина и денатурированного спирта, по 30 августа оно уже достигло 59. В следующую неделю число отравлений достигло 87, затем – 88 и в третью неделю сентября -115, то есть даже превысило число поступлений пьяных до запрещения продажи водки… Наряду с употреблением суррогатов, стремление обойти запрещение выражается в тайном винокурении, приготовлении (среди крестьян) хмельной браги, домашнего пива и различных национальных напитков (кумыса, „кумышки“ и т. п.). О степени развития тайного винокурения можно судить по тому, что за вторую половину 1914 г., по сведениям министерства земледелия, обнаружено 1825 тайных винокурных заводов, из которых 160 оказались технически хорошо оборудованы, 92 завода – специально для очистки политуры и лака и 60 – для очистки денатурированного спирта»[454].

Октябрист Н.В. Савич вспоминал, как непросто осуществлялся «сухой закон»: «Наступил страшный 1914 г., немцы объявили нам войну. Первой мерой власти было запрещение продажи вина в момент объявления мобилизации. Эта мера была встречена сочувственно. Все еще помнили пьяные дебоши в момент частичных мобилизаций 1904–1905 гг. Но мобилизация давно кончилась, а мера эта не отменялась… Барк сразу, как только началась война, использовал это обстоятельство для начала осуществления плана введения „сухого“ режима, временная мера начала превращаться в постоянную. Общественное мнение это приветствовало. Когда Барк заговорил открыто о проведении законопроекта, имевшего целью ввести сухой режим навсегда, это известие было встречено сочувственно, особенно на левых скамьях. За эту меру были все левые, все наше духовенство, это уже составляло больше 40 % Государственной думы. Наконец, очень много людей, еще недавно относившихся отрицательно к этой мере, теперь готовы были ее принять. Одни – потому, что считали себя обязанными поддержать меру, предложенную от имени государя и им явно патронируемую, другие – потому, что не хотели создавать конфликта с верховной властью в момент войны. Война резко изменила психологию многих думцев. Думали только о войне, о борьбе с неприятелем, все остальные вопросы, заботы отошли на задний план. Когда же стало известным, что царь очень дорожит законопроектом, что отклонение последнего создало бы острый внутренний кризис, то большинство депутатов центра махнуло рукой, решило, что создавать конфликт с короной по этому поводу невозможно, что это помешало бы успешному ведению войны. Прохождение законопроекта о сухом режиме вдруг стало вне сомнения. Любопытно, как в это время менялись люди. Приведу, как пример, тот факт, что председатель Государственной думы Родзянко, еще недавно относившийся скептически к Челышеву, в своей речи при открытии одной из сессий Думы сказал фразу: „И пьянство, павшее по манию царя“. Еще более страстным защитником законопроекта вдруг оказался левый октябрист Годнев. Годнее был полной противоположностью Челышева. Маленький, толстый Годнев и по характеру своему больше походил на обрусевшего азиата, чем на славянина. По крайней мере, отличительной чертой его была крайняя злобность, его маленькие, раскосые глазки отражали хитрость и злость, даже его симпатии к чему бы то ни было выражались в проявлении лютой ненависти к тому или тем, кого он считал враждебным предмету его симпатии. Он был плохим оратором, занимался главным образом в Комиссии по исполнению росписи, со сметой государственного котроля. Эта работа больше всего отвечала его характеру, ибо самым большим удовольствием его было кого-то ущемить. Теперь он вдруг проникся озлоблением и к винной монополии, и к ее творцам. Как врач по профессии, он считал себя наиболее подготовленным для того, чтобы быть докладчиком по законопроекту, внесенному Барком, о воспрещении продажи и потребления вина. Под его редакторским пером законопроект принял крайние формы, принцип сухого режима доводился до предела, до абсурда»[455].