Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 92)

Солдатам и без того жилось несладко. «Жалованье солдатское между тем уже два месяца не получали. Полковника, который приехал вербовать солдат в формируемые „батальоны смерти“, с машины стащили: „Когда будешь жалованье выдавать?“. „Буду, буду, – говорит, – но сейчас денег нет“. Кто-то из солдат крикнул: „Снимайте погоны с дьявола“. Сняли погоны. „Братцы, умоляю, отпустите живым! – взмолился полковник. – Господа солдаты, сегодня уже поздно принести зарплату, банк закрыт, а завтра – точно, честное слово, приеду“. Отпустили под честное слово. На другой день, к часам 12, приехал, привез жалованье за два месяца. Но в „батальон смерти“ ни одного солдата завербовать не смог»[437].

К концу войны солдат союзников раздражало буквально все. «В лагере Лякурно находились солдаты из трех держав – Франции, Америки и России – союзников против немцев. Французов не было, были лишь негры из колоний – Алжира, Туниса, Марокко. А также солдаты из Канады. Вечерами обитатели лагеря посещали пивнушки. Выходцы из Африки там крепко напивались, часто случались драки, доходило до рукопашной. Пьяные нещадно колотили французский комсостав. Как-то попал я в наряд в штаб полка. Под вечер ко мне подходят два солдата-негра. Я было испугался, но они приобняли меня и говорят: „Сольда бон-бон, а франс сольда буржуа капут!“. После революции в России мы, русские солдаты, в лагере уже не подчинялись никому. А африканцев за провинности наказывали, заставляли бегать на плацу по часу и два. Ужасно это было. Как-то вечером пришлось наблюдать, как солдаты-негры бросились на французского офицера, ехавшего по мосту маленького канала. Велосипед разбили вдребезги и бросили в канал. Следом полетел туда и офицер. Но канал был неглубокий, офицер смог выбраться… Помню, пошли в кинематограф. Народу в дощатый барак набилось до отказа, большинство – русские солдаты. Вдруг начали показывать картину „Наполеон в Москве“. Что тут началось! Все русские солдаты с первых же кадров вскочили, сняли экран и от возмущения порезали его на лепестки. Заодно поломали все скамейки. Лишь сам барак после киносеанса остался цел»[438].

По мнению И.Г. Эренбурга, война ускорила эмансипацию французских женщин. «Кроме немногочисленных „embusques“ (embusques – по-французски – засады. – Прим. автора), в тылу остались старики, ребята и женщины. Женщины – главная сила, строители жизни. Проскучав, протомившись, проплакав первые месяцы, они потом быстро вошли во вкус самостоятельной жизни. Почти все пошли работать, а труд теперь хорошо оплачивается. В рабочих кварталах многое изменилось. В квартирах стало уютнее, появилась новая мебель, безделушки. Ломбарды отмечают массовые выкупы старых закладов. Магазины на окраинах бойко торгуют столиками „Louis XV“ (Людовик XV. – Прим. автора), пейзажами в золоченых рамах, усовершенствованными кофейниками. Работницы покупают модные шляпы, духи, лайковые перчатки. Прежде в кафе и в барах рабочих кварталов бывали только мужчины. Теперь там к шести часам – женский клуб. Стоят у стойки и за рюмкой „Пикона“ беседуют о фильме „Красная маска“, о новом главнокомандующем, о политике Англии, о ценах на уголь. Фабричные города в районе Сан-Этьен и Лиона переполнены приехавшими из деревень женщинами и чужеземными рабочими. Модные и парфюмерные магазины, кафе и притоны торгуют во всю. Среди женщин быстро расцвел алкоголизм. Они сходятся каждый день с новым иностранцем. Эти города стали очагами сифилиса, который отсюда течет в села и фермы. Эмансипация женщин, о которой столько говорили, произошла невольно и быстро. Вкусив свободы, женщина больше не вернется на кухню ждать мужа целую неделю – усталого и злого, а в субботу – пьяного, веселого и тоже злого. Уж теперь, встречаясь в кафе, женщины с опаской обсуждают: что будет, когда война кончится и „они“ вернутся? „Они“ – это мужья. „Я теперь зарабатываю восемнадцать франков в день. Из вчерашней получки я купила себе на платье, ребятам носки, поднос и портрет Жоффра (Ж. Жоффр (1852–1931) – маршал Франции. – Прим. автора). Каждый день бываю в кафе, по пятницам в кино, в воскресенье мы едем все за город. Я живу свободно с Жюлем, а Жюль надоест – возьму другого. Когда „он“ вернется, пусть приспособляется. Мужчины, приезжая в отпуск, замечают перемену и недовольны ею: „Мы в траншеях дохнем, а вы наслаждаетесь“. Им не нравится, что жены уходят из дому, не говоря куда, бывают в кафе, имеют политические суждения и вообще отбились от рук. Утешаются: „Вот кончится война, вас прогонят с мест, тогда другое запоете“»[439].

Нехватка женщин на фронте чувствовалась очень остро. «В полуразрушенных деревнях, под регулярным обстрелом германских батарей, остались лишь немногие смельчаки. Солдаты, придя на отдых, сейчас же идут искать, – кто остался и чем торгует. Ибо все, что остались, торгуют – торгуют вином, спичками, колбасой, бисерными веночками, женщинами. На всю деревню, на весь баталион две-три женщины: товар редкий и дорогой. Вильикур. Маленький домик, случайно уцелевший рядом с разгромленной церковью. У калитки толпятся зуавы. Спрашиваю: „Что здесь?“. „Это хвост. К старухе. Что делать? Во всем Вильикуре только одна баба и та в бабушки годится“. В раскрытое окно видна старая крестьянка с желтым пергаментным лицом. У нее усы, на подбородке и в ушах растут большие черные волосы. Она поит молоденького франтоватого зуава кофеем из пузатой чашки в цветочках. Кажется, это действительно бабушка потчует вернувшегося домой внука. Но потом достает зеркальце, пудреницу и с ужимками обезьяны пудрится, приговаривая: „Если ты дашь луи – я буду с тобой, как с офицером. Другие подойдут. Ну, поцелуй меня! Ты можешь меня звать – Гортензия“. Зуав мычит. Товарищи у окна хохочут, ругаются и нетерпеливо окликают его. Хвост растет. Немного дальше в тыл – и все „благоустроеннее“. В каждом городке публичный дом, и ходят туда по расписанию. В Маи, где вместе стояли французы, бельгийцы, сенегальцы и наши, русские, – каждый народ имел свой день. Бельгийцы ходили по вторникам, русские – по пятницам. Об этом заботились власти. Были и особые любители, жаждавшие обойти закон. Один русский брал у бельгийца напрокат шинель, чтобы попасть „сверх нормы“ в бельгийский день. Женщин доставляли в достаточном количестве: они являлись частью великолепного военного аппарата, как сапоги или замороженные австрийские бараны. После революции, в июле месяце, на отрядном съезде русских солдат официально был включен в порядок дня „вопрос о публичном доме“. Выяснилось, что французская администрация согласна привезти в Ля-Куртин публичный дом лишь в том случае, если русские обещают нести внутренние караулы. „Мы можем нести караулы только снаружи. Требование караулов внутри оскорбляет честь армии“, – гордо воскликнул один оратор. На что другой, менее искушенный во фразеологии, чистосердечно заявил: „Чего зря болтать? „Честь!”. Сам знаешь, без караулов нельзя. Забыл что ли, как душат девочек?..“. Места в этих публичных домах часто освобождаются. Прибывают другие. „Душат“ ли или просто не выдерживают тело и душа столь рьяного служения отечеству – кто знает? Об их смерти никогда не говорится в официальных бюллетенях, и никто не награждает их крестами»[440].

Американский писатель и журналист Д. Рид писал о том, что Румыния долго колебалась по вопросу: какую сторону выбрать – Антанты или Тройственного союза. «Сколько темных дельцов успело разбогатеть за кулисами политической жизни! Балканская политика в значительной мере зависит от личных видов; газеты являются органами отдельных лиц, назначивших сами себя партийными лидерами, – и это в стране, где новые партии родятся ежечасно за кружкой пива в ближайшем кафе. Например, La Politique («Политика») – орган миллионера Маргиломана, недавнего вождя консервативной партии, положение которого теперь сильно поколебалось. Он так рьяно выступал за французскую ориентацию, что злые языки поговаривали, будто он посылал свое грязное белье стирать в Париж, но его заполучили немцы. Его союзнические избиратели раскололись при Филипеску, неистовом враге Германии, у которого есть свой орган – Journal des Balkans («Балканская газета»)… Кроме того, есть еще Independent Roumaine («Независимая Румыния»), принадлежащая семье премьер-министра Братиану, председателя либеральной партии, находящейся сейчас у власти, который в начале войны был германофилом, но затем стал умеренным сторонником союзников, и La Roumaine («Румыния»), орган Таке Ионеску, вождя консервативных демократов, который является в стране наиболее влиятельной силой, выступающей на стороне союзников. Консерваторы – это крупные помещики, либералы, это капиталисты.

Консервативные демократы – почти то же самое, что у нас (в Америке) прогрессисты. Крестьянская социалистическая аграрная партия в счет не идет. Но все внутренние программы были забыты перед вопросом: на чьей стороне выступит Румыния в этой войне? Два года тому назад король Карл созвал в Синае совещание министров и партийных вождей и произнес речь, в которой защищал немедленное выступление на стороне центральных держав. Но когда дело дошло до голосования, то только один из участников совещания поддержал короля. Это был первый случай за все время его царствования, когда ему посмели противоречить, и несколько дней спустя, не успев вернуться в столицу, он умер. Фердинанд, теперешний король, находится в таком же положении, и даже в еще более затруднительном, так как женат на англичанке. Через голову короля и народа разыгрываются жаркие битвы между могущественными финансовыми интересами и амбициями политических жуликов»[441].