Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 64)
После начала Первой мировой войны офицерские собрания продолжали функционировать на фронте. По утверждению полковника Л.В. Ветошникова, они находились недалеко от места соприкосновения с противником: «Первая линия окопов прикрывалась 2–3 полосами проволочных заграждений по 4—15 рядов кольев в каждой и рогатками, связанными между собой. В некоторых местах на проволочные заграждения накидывались мелкие сетки для предохранения их от разрушения ручными гранатами. Проволочные заграждения частично электрифицировались. Иногда перед бруствером устраивался волчий ров с проволочной сетью на заостренных кольях. Впереди препятствий были заложены самовзрываемые чековые фугасы. Вторая линия окопов находилась в 300–400 шагах позади первой линии и соединялась с ней ходами сообщения. Оборудование окопов было значительно слабее первой линии, но все же впереди имелись препятствия, усиливавшие эту позицию. Задача второй линии состояла в том, чтобы задержать распространение противника в случае прорыва первой линии. Третья, а затем и четвертая линии располагались в 600–800 шагах от второй линии, и, как правило, устрашались они лишь на особо важных участках, имея не всюду искусственные препятствия. В расстоянии от 1 до 2 км от первой линии располагались прочные убежища для начальствующих лиц и штабов с блиндированными наблюдательными пунктами. В некоторых местах устраивались комфортабельные городки-штабы, с офицерским собранием и прочими удобствами»[289].
По воспоминаниям русского военного ученого А.А. Свечина, слишком близкая расположенность полкового имущества к фронту приводила к большим экономическим потерям: «Неуклюжесть полка, не имеющего никакой оседлости и таскающего за собой огромное имущество, иногда ненужное ему в данный момент операций, невольно наводило на мысль о том, чтобы нанять в дальнем тылу, в 200–300 км от фронта, хороший домик или амбар и складывать там до поры до времени лишние тяжести. Это делалось некоторыми полками, но не разрешалось. Шестой Финляндский полк такого склада не имел. Все полковое имущество, оставленное им в Фридрихсгаме, до винного склада офицерского собрания включительно, к великому содроганию кадровых офицеров, было реквизировано с составлением соответствующих описей сформированным там запасным батальоном. Если бы полкам было разрешено устройство складов, то нет сомнения, что полковые патриоты исподволь начали бы обращать излишки денежной экономии полка в вещевые запасы, ценные для того периода, который должен следовать за демобилизацией»[290].
Но этому противились многие военные начальники: «Громадные экономические суммы, выброшенные на рынок, совершенно дезорганизовали бы его и отвлекли бы работу промышленности от удовлетворения нужд, вызванных войной. Итак, многие полки завели, например, по третьему комплекту инструментов для духового оркестра. Никогда производство музыкальных инструментов в России не работало так напряженно и не поглощало столько меди, как во время войны. Алексеев только осенью 1916 г. раскачался скостить со счетов всех полков по сотне тысяч рублей – мероприятие необходимое, но запоздалое; все полки ожидали его гораздо раньше и заблаговременно занимали оборонительное положение, переводя экономические суммы в имущество, хотя бы и ненужное на время войны. Полки деморализовывались в экономическом отношении и с той легкостью, с которой удовлетворялись все их претензии на утраченное снаряжение и одежду. Начальники дивизий подписывали, зажмуря глаза, свидетельства на утрату любого количества предметов снаряжения, заявленных полками, а интендантство должно было немедленно отпускать по этим свидетельствам шинели, пояса, патронташи, палатки и пр. Этим путем все крестьянские женщины сшили себе юбки из палаток. Полк мог доносить после каждого сражения, что он раздет до нитки, и это не накладывало никакой ответственности ни на командира полка, ни на офицеров и ни в малейшей степени не отражалось на количестве распределяемых между полками наград»[291].
Впрочем, офицерские столовые А.А. Свечин предпочитал держать как можно ближе к фронту: «Штаб полка неотлучно сопровождался офицерским собранием. Столовая подчас раскладывалась в двух км от неприятеля. Хозяйственный Колтышев даже протестовал, утверждая, что я не в праве подставлять под расстрел кухню и столовую, купленные на частные средства офицеров. Однажды после обеда в Тарговицах над столом, где только что закончили обедать офицеры, разорвалась шрапнель, перебила тарелки, ранила убиравших стол стрелков. Но я придавал огромное значение тому, чтобы офицеры были всегда хорошо накормлены, по возможности горячей пищей, чтобы я имел возможность оказать известное влияние на пришедших обедать офицеров резерва; наконец, спокойное, уверенное расположение штаба оказывало большое влияние на стойкость полка. Я слышал, как в начале войны капитальный трус генерал Раух привел в полную негодность свою прекрасную 2-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию требованием, чтобы в штабе, при первом вторжении в Восточную Пруссию, на ночь лошади не расседлывались и ни один офицер не снимал сапог. Дивизия смеялась над начальником дивизии, лично поверявшим ночью, все ли офицеры спят в сапогах, чтобы в случае нужды можно было мгновенно испариться. Поэтому я всегда демонстративно раскладывал весь свой скромный багаж и раздевался на ночь, как дома. Роты должны были знать, что я им верю и сплю спокойно вблизи неприятеля под их охраной. Столовой заведовал симпатичный прапорщик Кудрявцев, киевский статистик, конечно, народный социалист чистейшей воды. Ему было под пятьдесят лет, он имел право служить только в ополчении, по ошибке был зачислен в наш полк, кормил нас и был всеми почитаем, хотя за обедом мы любили подшутить, затронув его демократические идеалы, которые он сейчас же с яростью начинал отстаивать. Как только мы захватывали какой-нибудь рубеж у неприятеля, было известно, что командир полка начнет ругаться – почему нет артиллерийского наблюдателя и где копается в тылу прапорщик Кудрявцев. Пусть не подумает читатель, что я, так высоко оценивающий роль Кудрявцева и офицерской столовой, предавался, командуя полком, обжорству. Я совершенно не выносил примеси сала, мясная пища обостряла у меня катаральные явления, и, опасаясь, что я скисну не от неприятельской пули, а от желудочного катара, первые два месяца командования полком я ел только манную кашу, а впоследствии – изредка суп, изредка котлеты; перед ночным маршем, чтобы отбить сон – стакан черного кофе, иногда стакан красного вина»[292].
Несмотря на введение «сухого закона», в офицерских собраниях продолжали употреблять алкоголь. Прапорщик Д.П. Оськин вспоминал о способах его появления в данных учреждениях: «Очистка квартир от ценного имущества производится поголовно всеми. С легкой руки некоторых офицеров солдаты, в свою очередь, набивают вещевые мешки всяким барахлом. „Куда это вам? – спрашиваю я некоторых солдат. – Неужели до конца войны вы будете таскать всю эту дрянь?“. „Ничего, ваше благородие, потаскаем. Австрийца разбили, небось теперя и мир скоро…“. В подвалах солдаты находят водку и вина. Пока об этом неизвестно офицерам, солдаты напиваются сами, но по мере обнаружения вино и водка забираются в офицерское собрание»[293]. Или другой способ: «Переехал в Переросли. Занял отличную хату. В деревне, кроме моей нестроевой роты, других частей нет. Ежедневно после двенадцати часов ездил в Судовичи разузнавать о предстоящих действиях полка. День офицеров в Судовичах тот же, что и в Бело-Кернеце. С утра до ночи преферанс или шмэн-де-фер, а в перерыве между игрой выпивка, добываемая или в Кременце, или через Шарова, который наладил связь с киевскими виноторговцами и систематически получал для нужд офицерского собрания вино и водку. Интересно, что в то время как в тылу, например в Москве, Туле, продажа спиртных напитков запрещена, в ближайшем к фронту столичном городе – Киеве – идет открытая торговля винами»[294].
Штаб-капитан Шидельский вспоминал, что иногда офицерские собрания располагались в зданиях офицерских собраний вражеских армий, захваченных нашими войсками (в данном случае речь идет о Юго-Западном фронте с Австро-Венгрией): «27