Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 18)

Скандал разгорелся сразу же. Если сам корпус здания вызывал только ехидную критику («фантазии на темы тюрьмы, фабрики и казармы»), то скульптурная группа на крыше пробуждала откровенный гнев. Общественность требовала убрать этих чудовищ. Первыми свою позицию обозначили градоохранители. Они заявили, что в таком виде здание не согласовывалось с городскими властями. С протестами выступили и православные активисты, посчитавшие, что публичный эксбиционизм двух германских язычников рядом с кафедральным собором есть неуважение к чувствам верующих христиан и самому Исаакию Далматскому (германские парнокопытные напротив Исаакиевского собора). Сказали свое слово и русские националисты: «Угрожающе нависшие над русскими прохожими германские половые органы есть жест демонстративный. Это неприкрытая демонстрация немецкого национального превосходства. Вот оно отношение немцев к русским! И то, что русское Министерство иностранных дел не заявляет по этому поводу ноту протеста, говорит о всевластии немецкой партии при дворе. Как долго будет продолжаться это издевательство?»[79].

Развернувшаяся дискуссия о здании германского посольства была прервана Первой мировой войной. И теперь местному населению предоставилась возможность расквитаться. Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридович оставил воспоминания о разгроме немецкого посольства в Санкт-Петербурге. Причиной, по его мнению, было оскорбление немцами членов императорской фамилии: «22-го в газетах появились сведения, что немцы задержали на границе поезд с императрицей Марией Феодоровной и ее величеству пришлось вернуться в Данию. Негодование было общее. Появилось известие, как великий князь Константин Константинович должен был пешком перейти границу. Все бранили немцев. К вечеру я был послан в Петербург за всевозможными справками. Погода дивная, летняя. Невский полон народу. Было уже темно, когда я вошел в один из ресторанов, и едва успел сесть, как кто-то вбежал с криком – громят немецкое посольство. Я поспешил туда. По Морской бежал народ, скакали извозчики, неслись автомобили. Громадная толпа, с царским портретом впереди, шла к посольству. Слышались ругательства, угрозы по адресу Германии, императора Вильгельма. Странное зрелище увидел я, подъехав к площади, где, на углу Морской, возвышалось суровое здание немецкого посольства. Толпы народа вперемежку с извозчиками и автомобилями запрудили всю площадь и тротуары около посольства. Эскадрон конных жандармов удалял публику с тротуара посольства. Против здания, к стороне Исакия, горел громадный костер. Там копошились пожарные. „Это жгут Вильгельмовские портреты“, – сказал подбежавший ко мне юркий молодой человек и, прибавив, что скоро будет еще лучше, убежал. Громадное здание посольства было освещено только внизу. Там бегали какие-то люди и выбрасывали в окна какие-то предметы»[80].

Ситуация все больше и больше накалялась: «Скоро появился свет во втором этаже, затем и выше. Бегающие фигуры появились во всех этажах. Особенно суетилась там какая-то барышня в шляпке. Кипы бумаг полетели из окон верхнего этажа и, как снег, посыпались листами на толпу. Летели столы, стулья, комоды кресла… Все с грохотом падало на тротуары и разбивалось вдребезги. Публика улюлюкала и кричала «Ура». А на крыше здания какая-то группа, стуча и звеня молотками, старалась сбить две колоссальные конные статуи. Голые тевтоны, что держали лошадей, уже были сбиты. Их сбросили, с крыши и, под восторженное „Ура“, стащили волоком к Мойке и сбросили в воду. Около, на тротуаре, стал городовой. Кругом меня все галдело. Галдела интеллигенция. А из посольства все летели, летели разные предметы. Раздававшийся от падения треск и грохот вызывал „Ура“. Чем сильней был треск от разбитого, тем громче было „Ура“ и улюлюканье. Полиция только просила не ходить на тротуар посольства. Эскадрон стоял наготове. На площади был сам министр внутренних дел Маклаков, был и только что назначенный новый градоначальник князь Оболенский. Вдруг пронеслось, что на чердаке громилы нашли труп убитого человека. То был русский, долго служивший в посольстве. В группе начальства заволновались. У эскадрона жандармов послышалась команда. Публику стали просить расходиться. Никто не слушался. Появилась пожарная машина, в толпу направили струю воды, с хохотом стали разбегаться. Я сел в экипаж и поехал телефонировать моему начальнику. По дороге обогнал большую толпу. Шли громить австрийское посольство, но полиция не допустила разгрома. Я доложил обо всем генералу Воейкову. Он просил меня остаться в городе до утра. Утром, едучи на вокзал, я проехал посмотреть на посольство. Жуткая картина. Колоссальное здание зияет разбитыми окнами. На крыше покосившиеся лошади. Их не сумели сбить. Тротуары завалены грудами обломков и осколков. Полиция не позволяет приближаться. Публика смотрит молча. Ходят на Мойку смотреть, где сброшены статуи»[81].

По другим сведениям толпу рассеивали усиленные наряды конной полиции, были вызваны войска. По данным, которыми располагал К.Д. Кафафов, при задержании нескольких студентов старший городовой обратился к ним с советом выбросить из карманов какие-либо немецкие вещи, если таковые туда «случайно попали», чтобы их потом не обвинили в грабеже. Но в карманах у задержанных и правда ничего не оказалось.

Труп, найденный в немецком посольстве, был обнаружен в уединенном месте чердака, куда, судя по уцелевшей обстановке, толпа не заходила, и только случайно находившийся на крыше участник погрома проник на чердак и, увидев тело, сообщил о нем полиции. На место немедленно были вызваны чины сыскной полиции и судебно-следственные власти. Был составлен протокол, и толпа разошлась, обнажив головы. Из опросов сторожей посольства и некоторых лиц, живших рядом со зданием, в убитом опознали по приметам и по буквам «А.К.» на рубашке драгомана (драгоман – официальная должность переводчика и посредника между ближневосточными и азиатскими державами, и европейскими дипломатическими и торговыми представительствами; должность предполагала как переводческие, так и дипломатические функции) посольства, служащего российского происхождения шестидесятилетнего Альфреда Маврикиевича Кетнера, который служил при посольстве нештатным переводчиком и корреспондентом, а также исполнял обязанности смотрителя здания. Он жил в доме № 7 по 12-й линии Васильевского острова и по домовым книгам значился выбывшим за границу 20 июля, в день отъезда германского посла из Санкт-Петербурга. В день объявления войны А.М. Катнер ушел из дома и не вернулся. Лицо, близко знавшее покойного, поведало, что Ф. фон Пурталес относился к Катнеру свысока и что Альфред Маврикиевич ни раз на него жаловался.

Дело о загадочном трупе было передано судебному следователю 28 участка, а здание затем неоднократно посещали министр внутренних дел Н.А. Маклаков, петербургский градоначальник А.Н. Оболенский, начальник Сыскной полиции В.Г. Филиппов и высшие судебные власти.

По воспоминаниям дворцового коменданта В.Н. Воейкова разгром немецкого посольства был спровоцирован германским послом Ф. фон Пурталесом, который угрожал России революцией в случае ее вступления в войну с Германией: «Накануне объявления нам войны германский посол граф Пурталес при посещении в Петергофе министра двора графа Фредерикса выставлял одним из мотивов необходимости для России подчиниться указаниям Берлина то обстоятельство, что в момент выступления мобилизованных войск в России может вспыхнуть революция, признаками которой, по словам посла, служили забастовки, в те дни происходившие на многих крупных фабриках и заводах Петербурга. Упорно циркулировали слухи, будто бы деньги на забастовочное движение широко лились из „Дойчебанк“. Этим обстоятельством многие объясняли осведомленность графа Пурталеса в деле настроения рабочих масс. Но в этот раз, несмотря на революционное настроение наших прогрессивных кругов общества, прилив немецкого золота не дал ожидаемых результатов. Можно было думать, что патриотизм в народе еще был силен: все немецкое усердно изгонялось, даже произошло казавшееся необходимым переименование Санкт-Петербурга в Петроград благодаря настоянию перед его величеством статс-секретаря А.В. Кривошеина. В действительности же, так как всякая война ложится тяжелым бременем главным образом на народ, это обстоятельство было и на этот раз учтено сеятелями смуты, которым было на руку возбуждение военного патриотизма. Мирные жители, ограничившиеся первые два дня после объявления войны ношением по улицам столицы портрета государя и пением народного гимна, решили на третий день принять более активное участие в начавшейся войне и разгромили здание германского посольства на углу Большой Морской и Исаакиевской площади. Не избегли уничтожения и бронзовые кони, украшавшие это весьма неудачное в архитектурном отношении здание. Снятые с крыши, они не без большого труда были потоплены в Мойке якобы патриотически настроенной толпою. От внутреннего убранства помещений посольства остались одни лишь воспоминания»[82].

Французский посол М. Палеолог также оставил описание разгрома германского посольства, хотя и не столь детальное: «около десяти часов… мне докладывают, что народная толпа бросилась на германское посольство и разграбила его до основания. Расположенное на самой главной площади города, между Исаакиевским собором и Мариинским дворцом, германское посольство представляет собою колоссальное здание. Массивный фасад из финляндского гранита; тяжелые архитравы; циклопическая каменная кладка. Два громадных бронзовых коня на крыше, которых держат в поводьях гиганты, окончательно подавляют здание. Отвратительное как произведение искусства строение это очень символично; оно утверждает с грубой и шумной выразительностью желание Германии преобладать над Россией. Чернь наводнила особняк, била стекла, срывала обои, протыкала картины, выбросила в окно всю мебель, в том числе мрамор и бронзу эпохи Возрождения, которые составляли прелестную частную коллекцию Пурталеса. И, чтобы кончить, нападавшие сбросили на тротуар конную группу, которая возвышалась над фасадом. Разграбление продолжалось более часу, под снисходительными взорами полиции. Этот акт вандализма, будет ли он иметь также символическое значение? Предвещает ли он падение германского влияния в России?»[83].