Сергей Сафронов – П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа (страница 69)
С самого начала кампании 1911–1912 гг. по благотворительной помощи государство поставило общественные организации в зависимость от себя. Циркуляром министра внутренних дел от 11 ноября 1911 г. губернаторам предписывалось не стеснять приема добровольных пожертвований, но направлять их только в те учреждения, «на которые возложено оказание продовольственной и благотворительной помощи»: Российское общество Красного Креста, Попечительство о трудовой помощи, земства и крестьянские учреждения. Остальные организации могли действовать только как представители вышеупомянутых учреждений. В случае обнаружения деятельности «революционных и противоправительственных элементов» их предписывалось устранять. Циркуляр от 5 декабря 1911 г. гласил: «Благотворительная даровая помощь требует планомерного ее распределения и осторожного к себе отношения, дабы не превратить высокого и ответственного дела удовлетворения нужды в соревнование на этой почве отдельных учреждений в одних и тех же местностях в ущерб действительной потребности в помощи в других»[488].
«Отчет по продовольственной кампании 1911–1912 гг.» объяснял логику решения министра внутренних дел: «Если то или другое лицо или частная организация начинают действовать вне связи с земскими и крестьянскими учреждениями и не считаясь с общим планом, то всегда некоторые местности и отдельные селения попадают в весьма выгодные условия, тогда как другие остаются почти без помощи». Заметим, что во время продовольственной кампании 1911–1912 гг. проблема координации между различными ведомствами и организациями стала еще более важной: если бы бесплатные столовые стали бы создаваться в районах, где проводились общественные работы, то последние немедленно бы остановились. Именно поэтому столовые стали открывать практически повсеместно после закрытия осенних общественных работ[489].
Общий размер частных пожертвований составил 2,7 млн руб. Эта сумма была весьма небольшой не только по сравнению с общим размером ассигнованных из казны на продовольственную кампанию средств, но и с масштабом правительственной благотворительности. Из общеимперского продовольственного капитала на все виды благотворительной помощи было выделено 6,5 млн руб. (не считая выданных населению по ст. 92 Временных правил 1900 г. 750 тыс. пудов хлеба), а также было использовано 2,6 млн руб. из кредитов, выделенных на иные нужды. К этой цифре необходимо прибавить ассигнования из средств земств и земских средств неземских губерний. Достигнутый совместными усилиями результат был впечатляющим. Красный Крест, действуя в 15 губерниях и областях, открыл около 3 тыс. столовых. Земства и объединенные комитеты при земствах выдали населению 78,5 млн бесплатных обедов и 81,1 млн пайков. Крестьянские учреждения в земских губерниях выдали 9,3 млн обедов и 1,1 млн пайков. Считая помощь Российского общества Красного Креста и общественных организаций, всего в 9 земских губерниях было выдано 96,8 млн бесплатных обедов и 84 млн пайков. Доля общественных организаций была небольшой: ими было выдано 4,5 млн порций и 3,6 млн пайков. В неземских губерниях, помимо Российского общества Красного Креста и крестьянских учреждений, помощь оказывалась Переселенческим управлением, Попечительством о трудовой помощи и различными местными организациями, которые, по неполным сведениям, выдали населению 27,7 млн бесплатных обедов и 13,5 млн пайков[490].
По различным оценкам, в 1901–1912 гг. от голода и его последствий погибло до 8 млн человек. 1913 г. выдался самым урожайным за всю историю царской России, однако от голода в тот год умерло до 1 млн 200 тыс. человек, так как наряду с урожайными губерниями были и неурожаные. Высока также была и детская смертность (до половины детей не доживало до 5 лет). В целом можно спорить о цифрах умерших от голода и о том, является ли цинга, скарлатина и тиф последствиями данного явления и можно ли считать погибших от данных болезней умершими от последствий голода. Ясно, на наш взгляд, одно: столыпинская аграрная реформа, по крайней мере на том этапе, не оправдала возлагавшихся на нее надежд в плане резкого повышения уровня жизни российского крестьянства. Более того, бедноты стало больше, а значит, и возрос риск голода. Конечно, появились и богатые крестьяне, но они возникли за счет разложения общины, за счет обнищания других крестьян. Безусловно, они были лучшими хозяевами, чем их бывшие собратья по общине. Тем не менее реформа создала огромную армию «лишних» людей, которым некуда было деваться (Сибирь не могла принять всех, да и не все хотели туда ехать), а умирать с голоду они не хотели. Все это дестабилизировало социальную ситуацию в Российской империи.
6. Переселенческая политика П.А. Столыпина
6.1. Переселение за Урал до 1906 г
Переселение в Сибирь на протяжении значительного отрезка времени, практически до 1917 г., носило двойственный характер. Так, с одной стороны, оно представляло собой организованный государством процесс перемещения из центральных районов России на малозаселенные окраины, где не было крупного помещичьего хозяйства, определенную часть трудовых земледельческих ресурсов. Главным в этом направлении была «охрана крещенной собственности» путем задержки этого «отлива» и, соответственно, увеличения количества рабочих рук (к выгоде землевладельцев) на территории Европейской России. С другой стороны, переселение носило характер самовольного захвата крестьянами пустующих государственных земель. Во втором случае бюрократическое государство само выступало земельным собственником, заинтересованным в извлечении как можно большего дохода из своего имущества через налоги и повинности, которые платили пользующиеся им крестьяне. Поэтому переселенческое законодательство колебалось между этими противоположными целями, развиваясь часто в совершенно различных направлениях. Таким образом, помещичье государство, обязанное защищать права дворянства, фактически поощряло переселение всех категорий крестьян (даже беглых крепостных, которых из Сибири почти не возвращали).
Собственно сама возможность переселяться за Урал у русских возникла после похода Ермака в 1581–1582 гг. в Сибирь. Уже с конца XVI в. в Сибирь направился поток переселенцев. В XVII в. этот процесс усилился. В данный период российское правительство стремилось любыми средствами (хотя бы «начерно») закрепить за Россией огромные пространства новых земель. Поэтому не существовало такой жертвы, которую бы не могла принести Москва ради удержания Сибири. Все это откладывало определенный отпечаток на специфику колонизации Сибири того времени. Прежде всего правительство «сердечно и вдумчиво» заботилось о переселенцах, причем даже в тех случаях, когда они состояли из «ослушников царской воли». Значительный вклад в дело заселения (и одновременно покорения) Сибири, помимо государства, внесли и промышленные люди, которых привлекало «мягкое золото», то есть меха. Особенно это было заметно в Северной Сибири, где из-за климатических и природных условий колонизация носила в основном промысловый характер. Что же касается переселенцев-земледельцев, то существовали определенные специфические моменты, которые соответствовали только данному времени. Главным отличительным признаком здесь являлось то, что, казалось бы, мирная земледельческая колонизация проходила практически в период военных действий. Поэтому переселенцы в Сибири часто выступали в двух ипостасях: с одной стороны, они являлись мирными земледельцами, с другой – им приходилось (в ряде случаев) выступать и как завоевателям, которые с оружием в руках отстаивали свои новые земли от прежних хозяев. Еще одной особенностью колонизации Сибири в XVII в. было то, что в этот период процент ссыльных был небольшим, то есть колонизация носила в основном вольный характер. Ссыльные растворялись в массе русских переселенцев. В целом присоединение различных районов Сибири в то время почти полностью находилось в прямой зависимости от интенсивности русской народной колонизации, заселения и хозяйственного освоения русскими переселенцами необжитых пространств Азиатской России[491].
XVIII в. отличался от XVII в. тем, что в этот период в деле колонизации Сибири произошли определенные изменения. Прежде всего начала усиливаться принудительная колонизация. Сибирь стала заполняться ссыльными стрельцами, казаками, рабочими. Причин для этого было достаточно много: за бунт, за старую веру, «за пьянство, игру в кости и карты». Все это сопровождалось наплывом «беглых» всех мастей, которые самовольно оставляли старое место жительства на территории Европейской России. В XVIII в. царское правительство по-прежнему было озабочено тем, что в Сибири населения «весьма мало» и что оно «не приносит той пользы, каковую бы государству от него получить долженствовало». Поэтому продолжали сохраняться определенные льготы для переселенцев, которые должны были привлекать в Сибирь население из Европейской России. В ряде случаев даже избы переселенцам должны были строиться на «иждивение» казны[492].
В 1806 г. было принято Положение для поселений в Сибири, целью которого было облегчить «правильный» порядок водворения переселенцев, «поручив все заботы о последних» начальникам Тобольской, Томской и Иркутской губерний. Обязанности губернаторов заключались в наблюдении за перевозкой переселенцев в назначенные для них места и за своевременным «заготовлением всего необходимого для первоначального обзаведения поселенцев, как-то: строительного материала, скота, хлебных запасов, сельскохозяйственных орудий и семян для посева». В пределах этих полномочий губернаторам предоставлялась полная свобода действий, не связанная «никакими канцелярскими формами». Отчитывались они только перед сибирским генерал-губернатором[493].