Сергей Сафронов – П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа (страница 45)

Общее собрание рассматривало законопроект с 15 марта по 30 апреля 1910 г. К этому времени в Государственном совете сложилось примерное равенство сил его сторонников и противников. Обусловленная этим напряженность обсуждения усиливалась, по-видимому, еще и правой интригой против П.А. Столыпина. Два дня заняла общая дискуссия, в итоге которой решено было перейти к рассмотрению статей. В ходе ее обнаружилось противостояние по линии правительство – правая группа и блокирование левой группы с правыми. В первый же день обсуждения сразу же после докладов Особой комиссии выступил глава правительства. Заметив, что предыдущие ораторы освободили его от обязанности разъяснять существо и значение Указа 9 ноября 1906 г., так как в Думе, Государственном совете, ученых обществах и прессе по этому поводу «сказано было уже все», П.А. Столыпин сосредоточился на принципиальной стороне вопроса. Он обратил внимание общего собрания прежде всего на обстоятельство, недостаточно, по его мнению, «учитываемое, а, может быть, и нарочито замалчиваемое: горячий отклик населения на Закон 9 ноября, эта пробудившаяся энергия, сила, порыв, это то бурное чувство, с которым почти одна шестая часть… домохозяев общинников перешла уже к личному землевладению». Обратившись далее ко времени и обстоятельствам издания указа, П.А. Столыпин подчеркнул глубокую его обусловленность нуждами социально-экономического развития общества. «Ведь это было довольно смутное время, – напомнил он, – свобода насилия, когда насилие это иные считали возможным уничтожить насилием же, принудительным отчуждением владельческих земель». Изданный в этих условиях указ был, с дворянской правой точки зрения, актом «политической растерянности слабого правительства, которое зря сразу разбросало весь свой балласт: земли удельные, общинный строй – все в жертву гидре революции». С точки же зрения П.А. Столыпина, все обстояло иначе: указ явился результатом продуманного, принципиального отношения к тому, что происходило в то время в России; это было лечение, в основе которого – точный диагноз: «социальная смута вскормила и вспоила нашу революцию»; лечение «коренной болезни», которую одними только политическими мероприятиями не вылечишь, – бедности и невежества крестьянства, его земельного настроения; указом закладывался «фундамент, основание нового социально-экономического крестьянского строя». Напомнив, что правительство «считает совершенно недопустимым» хотя бы в малейшей степени стеснить свободную волю «крестьянства в деле устройства его судьбы, распоряжения его надельной землей», и подчеркнув, что это – «главная коренная мысль» Указа 9 ноября, П.А. Столыпин решительно возразил сторонникам семейной собственности: «Как же воссоздать крепкую сильную Россию и одновременно гасить инициативу, энергию, убивать самодеятельность? …Логика везде одинакова: особое попечение, опека, исключительные права для крестьянина могут только сделать его хронически бессильным и слабым». Столь же принципиально неприемлемым для правительства было и предложение предоставить обществам преимущественное право покупки продаваемых домохозяевами надельных участков. «Глашатаи отвлеченных свобод, – не без сарказма заметил премьер, – не хотят для крестьянина самой примитивной свободы, свободы труда, свободы почина». В думском дополнении к указу П.А. Столыпин не увидел ничего, кроме желания ускорить переход к личной собственности, и возразил лишь против признания участконаследственными тех обществ, в которых не было общих переделов за последние 24 года, полагая, что из-за технической сложности операции «дело не ускорилось бы, а, напротив, затормозилось бы»[287].

Правые приняли условия спора и изложили свое понимание принципиальной стороны проблемы. Д.А. Олсуфьев, попытавшись связать «общей мыслью» поправки меньшинства Особой комиссии, выразил неприятие новой аграрной политики в целом. Прежде всего, его приводили в «смущение» непоследовательность и противоречивость правительства в аграрном вопросе: «Теперь нам говорят, что через семь-восемь трехлетий общины не будет, а тогда (в Манифесте 26 февраля 1903 г.) говорили о ее незыблемости – так, где же правда?» Под сомнение было поставлено и утверждение П.А. Столыпина, что указ подтверждается жизнью: выходцы из общины и закрепление обусловлены вовсе не осознанным интересом, тут «влияет известная смута, господствующая у крестьян в настоящее время, и разные агитации, прямо иной раз предосудительные». В деревне, утверждал он, «по отношению к этому закону, энтузиазма ни у кого нет, а есть какое-то недоумение, что что-то творится», а характер собственности на закрепляемую землю «просто идет в разрез с общим крестьянским правосознанием». На местах, обобщал Д.А. Олсуфьев, идет не созидательный процесс хуторского хозяйства и личной собственности, а происходит успешный процесс разрушения общины. Поэтому «решать так быстро во имя только общей доктрины, подвести крестьян под общее состояние всех других людей в России, во имя общей уравнительной и какой-то… псевдо освободительной доктрины, никоим образом нельзя».

«Коррективы» правых выглядели так: думское дополнение к указу исключить, а оставленную часть исправить в духе Манифеста 26 февраля 1903 г., то есть обеспечить выход из общины отдельным домохозяевам, «но при непременном условии сохранения самой общины». Позицию левой группы в общем собрании изложил А.А. Мануйлов. Позитивная часть выступлений левых членов Государственного совета, как и в Особой комиссии, была лаконичной и неконкретной – они явно предпочитали критику. Обвиняя правительство в «разрухе общины», М.М. Ковалевский приводил пугающие цифры: 48 % надельной земли «с сегодняшнего на завтрашний день» могут оказаться в частной собственности домохозяев. «Господа! – восклицал он – Большей земельной революции мир еще не знал». И тут же утверждал, что «закон даже не создает того, что называют личной, свободной, никем не стесняемой, а потому привлекающей, собственностью», чем вызвал язвительные реплики М.В. Красовского: «Где же грандиозность перемены? …где беспримерная революция в аграрных отношениях, о которой профессор М.М. Ковалевский говорил в первой части своей речи?» Чуть позже, в заседании 19 марта, М.М. Ковалевский так сформулировал программу группы: «Провести в жизнь то правило, которое англичане выражают словами "прочь руки". Предоставьте самим заинтересованным, сообразно обстоятельствам… решать – выйти ли им или остаться в составе мира». Такая позиция левой группы заслужила высокую оценку правых[288].

В Государственном совете С.Ю. Витте был совершенно одинок, ни одна из фракций не хотела принять его в свои ряды, да и сам он не испытывал желания примкнуть к какой-либо группе. К правым членам С.Ю. Витте, так же как и А.Ф. Кони, испытывал чувство презрения, смешанное с жалостью: «Это – люди, сидящие на задней площадке последнего вагона в поезде и любовно смотрящие на уходящие вдаль рельсы, в надежде вернуться по ним назад в то время, как, увлекаемые силой паровоза, они все-таки едут вперед, но только задом»[289]. До января 1914 г. С.Ю. Витте нередко выступал с речами в общем собрании Государственного совета. Когда его фигура, грузная, длинная и неуклюжая, появлялась на трибуне, некоторые из правых членов Совета демонстративно покидали зал заседаний. Но те, кто оставался, слушали его довольно внимательно. С формальной стороны С.Ю. Витте был неважным публичным оратором: говорил длинно и с частыми повторениями; как многие люди, наделенные даром воображения, он не всегда соблюдал последовательность в развитии мысли. Но слушать его было интересно – он говорил всегда строго по делу, высказывал нетривиальные мысли и суждения, приводил остроумные афоризмы, хотя иногда и перевирал цитаты (Уильяму Шекспиру приписывал слова Фридриха Шиллера)[290].

К выступлениям в Государственном совете С.Ю. Витте обычно готовился и, выходя на трибуну, брал с собой подготовленные заметки. Когда ему нужно было заглянуть в бумаги, он надевал очки, после чего, сдвигая их на свой высокий лоб, выглядел очень комично. Закончив выступление, он часто уезжал, не дожидаясь общего перерыва. С.Ю. Витте никогда не участвовал в общем чаепитии. Председатель Государственного совета М.Г. Акимов относился к С.Ю. Витте неприязненно, тревожно ожидая, что он вот-вот перейдет границу дозволенного. М.Г. Акимов не раз обрывал С.Ю. Витте резкими замечаниями и запрещениями говорить на ту или иную тему, на что тот смиренно, но не без яда отвечал: «Слушаюсь!» В перерыве между заседаниями С.Ю. Витте расхаживал по аванзале большими тяжелыми шагами, с мрачным выражением лица. На вопросы редких собеседников отвечал неохотно, явно спеша от них отделаться[291].

Критика С.Ю. Витте по поводу столыпинского законопроекта в известной мере напоминала критические высказывания представителей ученого мира. Он считал, что индивидуальная собственность, которая создается этим законом, не является частной собственностью в подлинном смысле этого слова, то есть в смысле всеобщего гражданского права. С.Ю. Витте говорил по этому поводу: «Речь идет не о разрушении… общины… для водворения вместо нее действительной личной собственности, а речь идет о разрушении общины для создания таких личных крестьянских собственников, которые неизвестны в других цивилизованных странах ни исторически, ни в теории гражданского права». К этому выводу неизбежно приходишь, принимая во внимание все ограничения права собственности на землю крестьянина, выходящего из сельского общества, считал С.Ю. Витте. Ведь все правовые постановления, существовавшие по отношению к наделам, со всеми их невыгодными последствиями оставались в силе и распространялись и на землю этих крестьян. Прежде всего сохранялся запрет использования этой земли для покрытия частных долгов, а это препятствовало возможностям кредита и сельскохозяйственного развития таких земель, тем более, что Крестьянский банк, где новые землевладельцы только и могут получать займы, закладывая свое имущество, был пока недостаточно подготовлен к проведению в жизнь таких сделок. Кроме того, согласно упомянутым постановлениям, новые землевладельцы могли продавать свою землю только людям одного определенного сословия, у которых как раз было мало средств. Наконец, согласно российскому гражданскому праву, землевладельцу принадлежали и недра земли. Новый же закон не давал собственникам права собственности на недра. И еще: во всем, что касалось права наследования, разделения имущества среди членов семьи, разделения между ними доходов, по-прежнему применялось старое крестьянское обычное право, а отнюдь не общегражданское. При этом широко известно, как трудно было в России провести границу между обычным правом и произволом. Наверное, это и дальше так останется, поскольку для крестьян, для этих, так сказать, «полуличных собственников», по-прежнему продолжали существовать «полу-административные судебные установления», установленные, главным образом, ввиду существовавшего общинного быта великорусских губерний[292].