Сергей Сафронов – П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа (страница 31)

Трудовики выступили с критикой переселенческой политики правительства, определив при этом причины неудач: недостаточное количество заготовленных для населения участков; непригодность значительной части подготовленного жилья: отдаленность надельных участков от старожильческих селений (до 100 верст), вследствие чего – дороговизна доставки грузов; отсутствие дорог, строительство которых обходилось от 200 до 780 руб. за версту; неединовременная выдача ссуд, их незначительность; отсутствие больниц и частые вспышки различных эпидемий; отсутствие агрономической помощи; тяжелые условия переезда. Трудовиков поддержали социал-демократы. По всем этим вопросам трудовики совместно с депутатами других оппозиционных фракций предъявили депутатские запросы[187].

Таким образом, в III Государственной думе основная задача трудовиков заключалась в проведении борьбы против столыпинской аграрной реформы. Поиски теоретического обоснования несостоятельности столыпинской реформы были безрезультатны. Главную задачу трудовики видели в сохранении общины, которая, по их убеждению, не только не препятствовала прогрессу, но и являлась прообразом кооперативных хозяйств. Причем трудовики были убеждены, что процесс формирования фермерства будет длительным, а попытка революционного решения этого вопроса может иметь пагубные последствия не только в экономической сфере, но и в политической. Переселение крестьян на новые земли оценивалось фракцией как временная оттяжка решения вопроса о наделении землей безземельных и малоземельных крестьян. Трудовики пользовались поддержкой депутатов-крестьян различных думских фракций.

Социал-демократы были постоянными союзниками Трудовой группы по аграрному вопросу. Эта фракция III Государственной думы насчитывала в своих рядах 15 депутатов. Степень участия ее в обсуждении столыпинского аграрного законодательства определялась малочисленным составом, так как для выступления с законодательной инициативой требовалось не менее чем 30 подписей. Отсюда следует, что социал-демократы в принципе не могли выступить с собственной законодательной инициативой. Поэтому неудивительно, что из 50 ораторов, выступивших в ходе открытых дебатов в общем собрании членов Государственной думы, социал-демократическую фракцию представляли лишь двое – депутат-крестьянин из Иркутской губернии Т.О. Белоусов и присяжный поверенный из Кутаисской губернии Е.П. Гегечкори. Кроме того, следует учитывать, что в социал-демократической фракции III Государственной думы лишь четверо депутатов по своей прошлой профессиональной деятельности были непосредственно связаны с вопросами землевладения и землепользования. Из них лишь один депутат представлял центральный земледельческий район.

В целом же уже с конца 1908 г. и особенно в начале 1909 г. среди либералов начало возникать раздражение П.А. Столыпиным. Первыми стали разочаровываться кадеты. Вместо ожидаемых политических свобод в России свирепствовала реакция, душившая не только левых радикалов, но и задевавшая лояльную либеральную оппозицию. Вслед за кадетами чаще и настойчивее стали напоминать П.А. Столыпину о необходимости выполнения обещанных реформ и октябристы. К осени 1909 г. стало ясно, что «реформ» не будет. В передовой статье газеты А.И. Гучкова, которая многозначительно называлась «Попутчики?», в этот период отмечалось: «И в Думе, и вне Думы представители Союза 17 октября, отдавая должное личным качествам П.А. Столыпина, неуклонно указывали на многие ошибки правительственного курса, страдающего раньше всего недостаточной определенностью». Причина этого кроется «в чрезмерной приверженности закулисным влияниям». Тем не менее обещание реформ привело к тому, что Указ от 9 ноября 1906 г. (о разверстании общины на хутора и отруба) с некоторыми дополнениями и изменениями был одобрен Думой и 14 июня 1910 г. подписан царем.

Сам ритм и стиль работы как депутатов Думы, так и членов Государственного совета определялись не формальными требованиями закона, а образованием, профессиональными навыками, ценностной ориентацией народных представителей, к которым приходилось приноравливаться и представителям высшей бюрократии. По воспоминаниям министра торговли и промышленности в 1909–1915 г. С.И. Тимашева, «необыкновенно тяжеловесен был аппарат думских комиссий, конкурировавших в этом отношении с устаревшими бюрократическими учреждениями. Заседания комиссий редко начинались вовремя. Депутатам и министрам иногда приходилось долго дожидаться необходимого кворума. Порой из-за его отсутствия заседания комиссий и вовсе не начинались. Обсуждение часто носило своеобразный характер, так как обычно лишь 2–3 депутата были знакомы с текстом законопроекта. Редкий депутат мог высидеть все заседание. Кто-то уходил вскоре после начала, кто-то же приходил ближе к концу. Таким образом, состав комиссий часто был случаен; случайными, непредсказуемыми были и ее решения. Иногда оказывалось, что не было кворума к моменту голосования. Тогда начинался поиск отсутствовавших депутатов в кулуарах или же в Таврическом саду. Очень многое определяло то, кто отправлялся за прогуливавшимися товарищами. Если на поиски шли сторонники законопроекта, которые приводили своих единомышленников, то дело проходило благополучно. В противном случае законопроект отклонялся или в него вводились нежелательные поправки. Так принимались решения комиссиями, которые были чрезвычайно авторитетны для общего собрания, часто абсолютно не сведущего в обсуждаемом вопросе»[188].

Для проведения законопроекта в общем собрании отводилось очень мало времени. В октябре, когда обычно начиналась сессия, кворум был слабым и проводить законопроекты было затруднительно. Причем осенью «депутаты, набравшись летом новых впечатлений, пользовались ими как материалами для запросов или политических затей, так что текущие дела подвигались медленно». В декабре же думцы жили в ожидании скорых каникул и часто спешили на места, чтобы дома отпраздновать Рождество. Когда во второй половине января они съезжались в Санкт-Петербург, в Думу вносился проект государственного бюджета. Обсуждение росписи затягивалось на несколько месяцев. «К весенней сессии пленум загромождался грудами законопроектов, и тогда начиналось не столько обсуждение, а скорее штемпелевание заключений комиссий, за исключением некоторых вопросов, на которых члены Государственной думы останавливали внимание своих собратьев по соображениям политическим, ввиду острых спорных интересов или какой-нибудь личной подкладки. Все остальное происходило при полном равнодушии и невнимательности аудитории, в опустевшем зале, среди шумных посторонних разговоров немногочисленных депутатов. Если по таким делам дерзали выступать ораторы, их встречали враждебно, прерывали криками «довольно». Всем мерещились зеленеющие луга и нивы, всех манило на деревенский простор, всем хотелось отдохнуть после продолжительного томления в бесчисленных, подчас невыносимо скучных, заседаниях. В такой обстановке заключительного периода сессии возможны были самые удивительные неожиданности. Не успели проголосовать за один законопроект, как появляется на трибуне другой докладчик, который невнятным голосом, среди общего шума и оглушительных звонков председателя старается объяснить сущность следующего проекта. После него вбегает на трибуну кто-либо из членов Думы, вносит поправку или высказывает пожелание, часто весьма неопределенное, мало идущее к делу. Докладчик, иногда по малому знакомству с предметом (нередко им в последнюю минуту являлось случайное лицо, за неприбытием официального докладчика), иногда с целью не затягивать прения, не возражает, предложение ставится на голосование, при этом несогласные встают. Так как делом никто не интересуется, даже не знают, какой законопроект обсуждается и какое предложение голосуется, то все сидят – в результате предложение считается принятым»[189]. Особенно остро встал вопрос в последние годы работы III Государственной думы. «Все министры пишут письма с просьбою ускорить рассмотрение внесенных ими законопроектов. Несмотря на то, что сессия прерывается не по воле депутатов и потому, казалось бы, следовало идти нормальным путем, все стараются исполнить желание правительства. На повестку заседания ставятся 100 законов, а в последний день пропущено 120. Что это было за заседание, нельзя себе представить. Три закона проходили в полторы минуты. Ни докладчики, ни сам председательствующий князь В.М. Волконский не знали, за что они голосуют, и когда возбуждался кем-либо какой вопрос, они отвечали: „Там разберутся“, то есть канцелярия разберется»[190].

Безусловно, основным субъектом переговоров с правительством было официальное думское руководство – председатель, его товарищи, сеньорен-конвент, комиссии. Причем предметом договоренностей служили отнюдь не только вопросы организационного характера. Благодаря фракционной рыхлости Думы, официальные лица, руководившие прениями, обретали особую роль, во многом предопределяя характер обсуждения. Отсутствие элементарного порядка во время пленарных заседаний с неизбежностью приводило к случайности многиx решений общего собрания. Показательно, что даже часто проводивший заседания товарищ председателя В.М. Волконский зачастую не представлял, какой вопрос обсуждался. «Бывали случаи, когда его спрашиваешь, что баллотируется или что принято, и получается ответ: "А черт его знает". В этой ситуации определенная воля председательствующего на принятие того или иного решения могла иметь существенное значение. Это также обуславливалось равнодушным отношением депутатов к соблюдению норм Наказа, которые регулярно нарyшались думским руководством[191]. В дневниковой записи от 17 марта 1910 г. фактический руководитeль думской канцелярии Я.В. Глинка так описывал характер пленарного заседания: «Гучков распорядился закон о Финляндии не раздавать до объявления в Общем собрании. Сегодня выяснилось, что этим он ловко воспользовался для того, чтобы не дать прениям развернуться по существу, ссылаясь на незнакомство с законопроектом членов Думы. Ведет заседание очень хорошо, точно дирижирует большим оркестром, его „молодцы“ Лерхе, Крупенский и другие все время бегают к нему с донесениями о настроении фракций, о принятых решениях. Чувствуется сила. Зал спокоен»[192].