Сергей Романюк – Колыбель (страница 9)

И тут всплывал вопрос, а не было ли ошибкой дарование Яну огня. С одной стороны, это давала просто огромные возможности в ускорении его развития, а с другой несло огромные риски, включая некоторую натянутость реальности в том смысле, что ввести в модель, какой-то близкий к реальности постоянно действующий представлялось весьма проблематичным.

— Полный разбор через двадцать минут, — сказал Кир.

— Верн уже там?

— Идет.

— А ты?

Пауза длилась чуть дольше обычного.

— Я уже там, — сказал Кир.

Лика поднялась. За стеклом рабочего отсека проект жил своим обычным днем. Молодые сотрудники спорили у стендов эволюционных ветвей. Кто-то шел в сопряжение, кто-то возвращался с него усталым и молчаливым. На верхних уровнях медленно скользили служебные тележки. Все это выглядело по-прежнему устойчивым, и именно поэтому особенно раздражало: мир трещал в самом центре, а снаружи трещина еще не умела стать видимой для всех.

В зале разбора уже горел большой экран. Верн стоял у стола, как всегда, слишком неподвижный для человека, которому только что доложили, что внутри модели фигурирует самостоятельное обращение с огнем. Слева от него сидел старший специалист по сопряжению, справа — системный аналитик, еще один куратор биослоя и девушка из поведенческой группы, молчаливая и внимательная, как будто заранее решила слушать дольше, чем говорить. Кир присутствовал в вертикальном окне у стены, в полосе текста под главным экраном и в голосе, который мягко расслаивал тишину.

— Начнем, — сказал Верн, когда Лика заняла место. — Фаза: постобучающий отклик в условиях самостоятельного действия. Отчет.

Экран развернул склон. Не как Ян его видел, а как видел проект: карта рельефа, сухая трава, схема движения фигуранта, точка заложенного жара, траектория первой искры, зоны распространения, временная шкала действий. Все было правильно. И все было беднее того, что Лика уже успела почувствовать, пока шла сюда. На экране Ян не сомневался, не пугался, не понимал собственной вины, не слышал шагов на гребне. На экране он просто перемещался между параметрами.

— Биологический слой в целом сработал устойчиво, — сказала Лика. — Среда дала ему и опасность, и ресурс. Поведение фигуранта после возникновения угрозы — не бегство, а локализация.

— Ошибка до этого? — спросил Верн.

— Недооценка ветровой поправки и сухости покрова, — ответил аналитик. — С функциональной точки зрения — банальная неосторожность.

— Не только, — сказала Лика.

Все посмотрели на нее. Она знала, что сейчас надо быть точной. Слишком сильное слово сразу переведут в эмоциональность. Слишком слабое потеряет смысл.

— Это не просто неосторожность, — сказала она. — Он уже понимает опасность огня. Видит ее. Но в момент действия переоценивает собственную способность удержать границу.

— То есть все-таки неосторожность, — отозвался аналитик.

— Нет. Это важнее.

— Чем?

— Тем, что он ошибается не в восприятии мира, а в мере отношения к собственной силе.

В зале повисла короткая тишина. Старший специалист по сопряжению первым откинулся на спинку кресла.

— Мы сейчас обсуждаем моральный профиль фигуранта?

— Мы обсуждаем, — сказала Лика, — что он уже действует в пространстве последствий, а не просто в пространстве обучения.

Девушка из поведенческой группы подняла взгляд от свода:

— Поддержу. Это первый достаточно чистый случай, где ошибка фигуранта могла повредить не только ему.

Верн кивнул, не глядя ни на кого конкретно.

— Кир?

— Форма поведения усложнилась, — сказал Кир. — До текущего эпизода фигурант в основном извлекал различия из среды. Здесь он сам стал источником угрозы для среды.

— И что это меняет? — спросил аналитик.

— Это меняет тип интерпретации, — ответил Кир. — Мы больше не описываем только обучение в мире. Мы описываем вхождение в режим ответственности.

Слово легло слишком ровно. Слишком спокойно. Но именно оно и нужно было здесь. Лика почувствовала это почти физически — как щелчок, после которого прежний язык уже не вернется к полной власти.

— Ответственность, — повторил аналитик, будто примеряя слово на вкус. — Для информационного объекта?

— Для субъекта, — сказала девушка из поведенческой группы.

— Это преждевременно.

— Преждевременно было вчера. Сегодня он чуть не сжег склон.

Верн поднял руку.

— Не уходим в риторику. У нас два вопроса. Первый: считать ли эпизод аномалией или закономерным этапом развития. Второй: меняет ли он параметры ввода второй фигуры.

Лика почувствовала, как внутри снова холодеет. Мира. Имя, уже произнесенное, но еще не ставшее чьей-то жизнью внутри мира. После пожара оно вдруг зазвучало иначе. Раньше Мира была для проекта проверкой гипотезы. Теперь все больше становилась чем-то вроде риска — или милости, смотря с какой стороны смотреть.

— По первому вопросу, — сказал аналитик, — я бы трактовал эпизод как закономерный. Если мы строим сложный саморазвивающийся объект, освоение огня неизбежно. Ошибка при первом самостоятельном применении тоже ожидаема.

— Формально верно, — сказала Лика. — Но суть не в том, что он использовал огонь. Суть в том, что он потом не убежал. Он остался и остановил распространение.

— Инстинкт самосохранения среды.

— Нет, — тихо сказал Кир. — Не только.

Все повернулись к окну. Кир продолжил тем же ровным голосом:

— Поведение фигуранта после возникновения угрозы не оптимально с точки зрения минимизации личного риска. Он выбирал не только сохранение себя, но и ограничение ущерба вовне.

— Ты сейчас осторожно называешь это альтруизмом? — спросил аналитик.

— Нет. Я осторожно называю это выходом за пределы чистой локальной выгоды.

Лика опустила взгляд на схему склона. Выжженная полоса, рваная линия срытой травы, кусты, под которыми сидели мелкие зверьки. Снаружи это выглядело почти смешно — крошечный пожар, маленькая победа, биологическая рябь. Но именно в таких рябях почему-то чаще всего и рождались границы, за которыми ТЗ становилось бумажным.

— Я считаю, — сказала она, — что это закономерный этап. Но не этап развития объекта. Этап развития внутренней меры.

Аналитик поморщился.

— Лика, “внутренняя мера” — это уже не язык проекта.

— Может быть, это потому, что язык проекта опять отстал.

Верн не отвел взгляда от экрана.

— Хорошо. Второй вопрос. Мира.

В зале стало тише, чем раньше. Девушка из поведенческой группы заговорила первой:

— После сегодняшнего эпизода я бы не откладывала. Если Ян остается один, его дальнейшее развитие будет все сильнее замыкаться на среде как на единственном партнере действия и ответа. Это опасно.

— Опасно чем? — спросил старший специалист по сопряжению.

— Тем, что мир станет для него единственным зеркалом. А мир уже слишком многозначен.

— Поэтично, — сказал аналитик.

— Зато точно, — отрезала она.

Лика едва заметно улыбнулась. Это “зато точно” за последние дни стало как будто общей валютой между людьми, которые еще держались за язык, но уже чувствовали, как он расходится по швам.

— Кир? — спросил Верн.

— Ввод Миры увеличивает вероятность стабилизации субъектной сборки, — сказал Кир. — Также увеличивает вероятность ускоренного выхода к неконтролируемым узлам различения.

— Переведи, — сказал Верн.

— С Мирой Ян быстрее станет собой. И быстрее выйдет за пределы режима, где проект может считать себя единственным источником смысла.