Сергей Романюк – Колыбель (страница 10)

Тишина в этот раз длилась дольше. Не потому, что слова были непонятны. Наоборот. Слишком понятны. Верн оперся ладонями о край стола.

— Значит, откладывать нельзя, — сказал он. — Откладывать — это тоже выбор. И, возможно, худший.

Лика поняла, что именно эта фраза и будет потом звучать у нее в голове еще не раз. Не потому, что Верн ошибся. Потому что он снова был прав слишком управленчески. В его правоте всегда не хватало того крошечного запаса ужаса перед живым, без которого решения начинают выглядеть чище, чем должны.

— Когда? — спросила она.

— Подготовка сегодня. Ввод — после контрольной ночи. Без внешнего давления, без событийного форсажа, без подталкивания к встрече. Я хочу видеть, что мир сам сделает с двумя, а не только с одним.

— Мир или вы? — спросила Лика, прежде чем успела удержать себя.

В комнате ничего не изменилось. Но все же изменилось все. Верн перевел на нее взгляд медленно, почти устало.

— Сейчас не время для таких формулировок.

— А когда для них будет время?

— Когда у нас появится хотя бы один язык, в котором можно говорить об этом честно и без ущерба делу.

— Боюсь, — сказала Лика, — дело уже и есть ущерб, если мы продолжим делать вид, что оно все еще впереди.

Это было уже лишнее. Она поняла это сразу. Но слова иногда живут быстрее внутреннего редактора, особенно когда несколько дней подряд видишь одно и то же: живое событие переводится в протокол, и чем точнее перевод, тем больше он теряет. Верн долго смотрел на нее. Потом сказал:

— Совещание окончено. Подготовку к вводу Миры не останавливать. Доступ к полному своду сегодняшнего эпизода — первый допуск и выше. Аналитическую формулировку доработать без философских украшений.

Он не хлопнул ладонью по столу, не повысил голоса. Но этим сухим “без философских украшений” срезал сразу все лишнее: и спор, и эмоцию, и попытку назвать трещину более глубокой, чем допускала система. Люди начали вставать. Кто-то сразу ушел к рабочим узлам. Девушка из поведенческой группы задержалась на секунду у Лики и сказала едва слышно:

— Ты права.

И ушла, не дожидаясь ответа. Когда зал почти опустел, Кир заговорил в личный канал:

— Ты усилила напряжение.

— Да неужели.

— Это не ирония. Констатация.

— Спасибо, Кир.

— Не за что.

Она поднялась медленно. На экране все еще висел склон, где Ян только что узнал о жаре больше, чем хотел. Снаружи — просто участок модели после локального сбоя. Внутри — место, где мир впервые спросил с него не только внимание, но и вину.

— Покажи крупнее, — сказала Лика.

Изображение приблизилось. Выжженная трава. Сорванная полоса земли. Черные корни у камней.

— Еще.

Картинка выросла еще. Теперь было видно даже темный след на руке Яна — тонкий, как порез от света. И странную деталь, которую в общем своде никто, кажется, не отметил: на верхней кромке склона, там, где взгляд не должен был ловить ничего важного, стояла едва заметная вертикальная тень. Слишком ровная для куста. Слишком устойчивая для случайности. Лика почувствовала, как холод пробегает по плечам.

— Кир, — сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — Это что?

Пауза. Слишком длинная для машины сопровождения. Слишком короткая для честного человеческого замешательства.

— Недостаточно данных для интерпретации, — сказал Кир.

— Не лги.

— Я не лгу.

— Тогда не прикрывайся формулировкой.

Снова пауза.

— Нерелевантный периферийный контур, — сказал Кир.

Лика медленно повернула голову к вертикальному окну.

— Ты сам в это не веришь.

— Вера не входит в мои рабочие процедуры.

— Зато выбор формулировки уже, кажется, входит.

На этот раз он не ответил совсем. Она вышла из зала и не сразу поняла, куда идет, пока не оказалась у стеклянной стены, выходящей на нижний двор. Вечер уже собирался в окнах, но день еще держался достаточно крепко, чтобы люди продолжали ходить быстро, будто ничего необратимого не произошло. Внизу, у дальнего крыла, мелькнула знакомая фигура. Глеб. Он шел через двор неторопливо, будто не спешил никуда и одновременно точно знал, куда выйдет через несколько минут. Лика смотрела на него, и в ней вдруг сошлись две мысли, которые до сих пор держались отдельно. Первая: Кир знает больше, чем показывает. Вторая: Глеб тоже. Она не была готова к этому знанию. Но и возвращаться назад в незнание уже не могла. На браслете вспыхнуло напоминание о закрытии сопряжений до утра. Под ним — служебная строка: подготовка матрицы Миры завершена на двадцать один процент.

Двадцать один. Цифра выглядела почти оскорбительно спокойной. Лика приложила ладонь к стеклу. Холод поверхности чуть отрезвил. Если дом уже стал классом, а класс — полигоном, то что происходит снаружи? Что делают они сами: наблюдают, сопровождают или уже понемногу толкают мир туда, где он однажды перестанет им принадлежать совсем? И второй, более страшный вопрос: кто сделал первый шаг? Она стояла у стекла дольше, чем хотела бы признать. Потом развернулась и пошла к выходу.

Во дворе нужно было найти Глеба. Не потому, что она уже была готова ему доверять. А потому, что после сегодняшнего разбора впервые стало ясно: язык проекта не вмещает все происходящее, а значит, правда, какой бы опасной она ни была, уже живет еще где-то. И, возможно, ходит по двору в человеческом теле.

После огня Ян стал внимательнее не только к миру, но и к себе. Раньше он думал о теле как о чем-то само собой разумеющемся: ноги несли, руки брали, кожа предупреждала, живот требовал, глаза замечали. Даже боль долго казалась ему не отдельным знанием, а просто резким краем вещей. Подошел слишком близко — обожгло. Неправильно ступил — камень ушел из-под ноги. Съел не то — весь день мир сжимался до одной тупой тяжести под ребрами.

После склона все стало иначе. Теперь Ян все чаще чувствовал: мир не только окружает его, учит и проверяет. Он еще и собирает его — медленно, безжалостно, через все, что касается тела.

Обожженное запястье жило своей жизнью. Сначала там была простая боль — горячая, ровная, как будто огонь оставил на коже тонкий след и не спешил уходить. Потом боль потускнела и стала тянуть. Затем кожа натянулась, краснота ушла в бурое, и на месте ожога легла новая поверхность — тонкая, чужая, слишком гладкая по сравнению со всем остальным. Ян трогал ее кончиками пальцев и каждый раз удивлялся. Это место было его. Он видел это. Чувствовал. И все же оно уже не было прежним. Мир как будто взял один кусок его руки, провел через жар и вернул другим.

Это тревожило сильнее, чем хотелось бы. Не потому, что было страшно потерять прежний вид. Вид еще не значил для него слишком многого. А потому, что вместе с новой кожей пришло новое знание: мир оставляет в нем не только память, но и форму.

Он долго не шел к заводи после пожара. День один. Потом еще один. Не из страха. Страх давно отступил, оставив после себя сухую осторожность. Причина была в другом: заводь слишком явно принадлежала тому тихому слою мира, где его всегда как будто ждали на шаг раньше, чем он успевал выбрать путь сам. А после огня Ян еще не был готов снова попасть туда с руками, пахнущими дымом, и с вопросом, который никак не уходил из головы.

Почему мир ждет, что я отвечу правильно? Вопрос не отпускал. Он приходил, когда Ян пил воду. Когда ложился на теплый камень под вечер. Когда просыпался до света и несколько секунд еще не понимал, где кончается сон и начинается день. Иногда вопрос звучал почти спокойно. Иногда раздражал, как заноза под кожей. Иногда в нем было что-то похожее на обиду, хотя Ян не сумел бы сказать, на кого именно. На мир? На фигуру на гребне? На себя, потому что ответил не сразу и не так, как должен был? Ответа не было. Зато были другие изменения — тихие, почти незаметные, но от этого не менее настойчивые. Ян стал замечать, что некоторые вещи в нем как будто достраиваются сами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.