Сергей Романюк – Колыбель (страница 6)

Колыбель, впуская терпела многое, кроме внутренней фальши. Глеб провел множество экспериментов. Узел, к которому его бросало, находился практически по координатам, соответствующим точке сопряжения для большинства легальных подключений. Никто не придавал значения тому, что ведущий специалист постоянно подключался, имея грязную нить. Одна только Лика обратила на это внимание и высказала по этому поводу свою озабоченность, но удовлетворилась каким-то практически случайно придуманным ответом.

Он откалибровал свой обруч так, что тот позволял с достаточной точностью практически видеть узлы и тропы на энергетическом слое. Оказалось, что тропы реально оказались дорожками, ограничивающими перемещения владельца сбойного СНК. Глеб надел обруч. Контакт не произошел сразу. Альтернативный процесс входа всегда требовал нескольких секунд тишины, как упрямое животное, которое сначала проверяет, уверен ли ты сам в своем движении.

Он закрыл глаза. Комната осталась при нем: запах металла, сухого пластика и пыли никуда не делся. Но поверх него начала проступать другая связность — не образами еще, не картинкой, а легким внутренним натяжением, как если бы часть внимания зацепилась за невидимую нить и теперь чувствовала ее вес. Официальное сопряжение в таких случаях показало бы мягкую матрицу входа. Выстроило бы слои допуска, проверило контуры обратной связи, убрало асимметрию сигнала. Грязная нить делала иначе. Она не вела. Она позволяла идти, если ты сам находил шаг.

Он позволил дыханию выровняться и только потом коснулся нужного узла — не мысленно даже, а тем особым движением внимания, которое невозможно объяснить тому, кто ни разу не ходил глубоко. На мгновение все внутри дрогнуло, и он почувствовал знакомое смещение: не он входил в Колыбель, а Колыбель чуть пододвигала к нему свой край.

Он знал тропу к заводи, с которой работала Лика и заскользил по ней. Заводь была здесь — не как картинка, а как место плотности. Он не видел ее целиком, как видел бы через штатный канал. Наблюдая за тропой в глубине энергетического слоя не так просто собрать целостный вид. Зато Глебу были видны места, где мир собирается сильнее, чем положено модели. Заводь светилась не светом, а устойчивостью. Глеб чуть сдвинул внимание в сторону — и почти сразу почувствовал чужой след. Он был слабым, но отчетливым: не от Лики, не от аналитиков, не от обычной проектной команды. Кто-то уже касался этой зоны глубже, чем разрешали протоколы. И касался не один раз. Глеб медленно выдохнул.

— Кто ты такой, — сказал он себе, хотя вопрос адресовался не ему.

След вел не по воде и не по берегу. След шел так, как будто заводь была не конечной точкой, а дверным проемом. Он и раньше встречал странные узлы. Но этот узел был чище остальных. И — что интереснее — теплее. Тепло в таких местах означало не жизнь, а вовлеченность. Кто-то не просто присутствовал здесь. Кто-то работал с реальностью. Глеб мысленно собрался. Колыбель отозвалась легким сопротивлением. Не запретом — предупреждением. Что тянуло его дальше? Сам чужой след или собственное желание догнать чужой след любой ценой.

Он остановился. Ему не нужно было большего, чтобы понять главное. Что-то вышло за предел обычного развития. Где-то произошло сцепление, которого не должно было быть при “чистой” работе модели. Именно это он и пытался объяснить себе все последние дни.

Проект хотел вырастить человека как информационный объект, дать ему мир, дать развитие, наблюдать, соответствует ли траектория заданной полноте. Но информация не должна была зажечься сама. Она не должна была начать не только связывать опыт, но и удерживать внутреннее я, которое возвращается к местам не из функции, а из смысла. Он увидел, как возвращается Ян. И Глеб задумался: к чему? К заводи. К отражению. К тишине. Или к чему-то еще?

Глеб медленно снял обруч. Мир комнаты вернулся не сразу. Сначала — острая сухость воздуха. Потом пыль. Потом угловатая тишина старого яруса. Он потер лицо ладонями и долго сидел, не двигаясь.

Снаружи было слышно, как сработал лифт. Где-то далеко хлопнула створка. Совсем обычные звуки. И все же после выхода из сопряжения каждый из них какое-то время казался слишком простым, будто наружный мир не знал, что внутри его собственной модели уже начал рождаться кто-то, для кого слов “объект” и “траектория” скоро станет недостаточно.

Глеб поднялся и подошел к узкому окну в конце комнаты. Отсюда был виден нижний двор проектного комплекса — плоский, залитый вечерним светом, с несколькими дорожками и редкими деревьями. У одного из входов стояла Лика. Телефон в руке, волосы собраны небрежно, будто она в последний момент забыла довести до ума даже это. Она с кем-то говорила, потом отключила связь и на секунду просто застыла, глядя в пустоту перед собой. Он уже знал это ее состояние. Так она выглядела, когда не могла решить, какая из двух правд опаснее: та, что уже видна, или та, которую придется признать следующей.

Они были в той фазе отношений, когда люди еще не стали близки. Они чувствовали сближение, но не торопили его. Им было комфортно друг с другом. Она находила в нем слушателя, которому можно было поведать о том, что происходило, о своих мыслях и планах, о Яне и заводи, о поведении Кира. Он по-своему опекал ее, уделяя повышенное внимание настройке ее СНК и проверял на ней восприятие той информации, которую рано или поздно планировал выдать руководителям проекта.

К заводи его когда-то привело любопытство. Ему было интересно посмотреть, чем она занимается. Но простое любопытство сменилось неподдельным интересом, когда он явно различил соотнесенный с заводью уникальный по своей плотности узел и чуть ли не сеть троп, которые он связывал. Глеб не собирался сегодня говорить ей узле и тропах, ведущих к заводи. Во всяком случае, так он решил еще утром. Между ними уже было достаточно того, что он недоговаривал. Достаточно тех пауз, которые Лика пока еще называла усталостью, потому что иначе пришлось бы назвать их ложью. Но теперь все изменилось. Если в заводи сидит чужой след. Если кто-то работает с Яном и заводью, — молчание перестает быть осторожностью. Оно становится соучастием.

Он вышел из комнаты, не запирая дверь. В лифте было пусто. Отражение в металлической панели показалось ему чужим — не лицом, а набором привычек: напряжение в челюсти, лишняя прямизна спины, пальцы, слишком ровно сжатые на поручне. Он всегда так выглядел, когда собирался наконец сказать правду и уже заранее знал, что скажет не всю. Лика еще стояла у входа, когда он вышел во двор. Она заметила его сразу, но не удивилась.

— Ты здесь? — спросила она.

— Как видишь.

— Я думала, ты сегодня занят.

— Был.

Она посмотрела внимательнее.

— Ковырялся в старом хламе?

Глеб чуть качнул головой.

— С каких пор ты чувствуешь это по лицу?

— С тех пор, как ты научился делать вид, что ничего особенного не произошло.

Он хмыкнул.

— Жестокое наблюдение.

— Зато точное.

На несколько секунд между ними повисло молчание. Не неловкое, а то старое, которое бывает у людей, слишком давно привыкших различать дыхание друг друга по полусекунде паузы. Лика первой отвела взгляд.

— Мы вводим вторую фигуру, — сказала она.

— Я знаю.

— Откуда?

— Кир посчитал необходимым поставить наш отдел в известность: это важный этап и необходимо обеспечить «всякую безотказность». Он любит красивые ошибки в формулировках.

Она резко повернула голову.

— Ты его слушаешь?

— Иногда.

— Глеб.

В этом одном слове уже было все: и вопрос, и предупреждение, и усталость, и почти просьба не заставлять ее выяснять больше, чем она готова сейчас услышать. Он подошел ближе.

— Лика, — сказал он спокойно, — тебе не кажется, что он начал выбирать слова раньше, чем должен?

Она не ответила сразу. Потом очень тихо сказала:

— Кажется.

Глеб почувствовал, как под ложечкой собирается тот холод, который всегда приходит перед настоящим риском. Не опасность извне. Момент, когда слово, сказанное вовремя, перестраивает отношения так, что назад уже не вернешься.

— Это не все, — сказал он.

— Я догадываюсь.

— Нет. Не догадываешься.

Она смотрела на него долго.

— Тогда скажи.

Вечерний свет лежал на ее лице так, что одна половина оставалась теплой, другая уже уходила в тень. Глеб вдруг очень ясно подумал, что именно это он в ней всегда и любил: способность стоять ровно посередине между двумя чтениями мира и не бросаться в первое удобное только потому, что оно проще.

— Я был у заводи, — сказал он. —там кто-то ходил и оставил следы. Тот, чью нить я бы не назвал чистой. Возможно ее не было вообще.

Лика не шелохнулась. Тема грязных нитей в их общении иногда присутствовала, но по молчаливому согласию они ее старались избегать.

— Кто?

— Не знаю.

— Кто-то с барахлящим СНК? Может из ваших?

— Может быть.

Она медленно вдохнула.

— Это Кир?

Глеб посмотрел в сторону стеклянных фасадов, где за отражением вечернего неба уже загорались рабочие уровни.

— Либо это он. Либо кто-то использует его как канал. Либо он давно все знает и молчит.

— А Ян?

Вот он, подумал Глеб. Самый опасный вопрос — потому что на него нельзя ответить наполовину.

— Мне показалось, Ян это чувствует, — сказал он. — Не как мы. Но чувствует. Его уже ведут. Или он уже сам идет туда, где его ждут.