Сергей Романюк – Колыбель (страница 5)

Мир словно задержал дыхание. Ян вдруг поймал себя на том, что сам ждет — не победы, не крови, не спасения, а развязки, в которой откроется что-то важное. И ему стало не по себе от этого ожидания. Словно сам склон, трава, свет, звери и он вместе с ними на миг превратились в одну задачу, которую должен решить кто-то другой.

Олень рванул первым. Не туда, куда ожидал Ян. Не вверх. Не прочь. Он ушел вбок, вниз по диагонали, туда, где склон был каменистее и лапа хищника должна была скользить чаще. Хищник бросился следом, но почти сразу потерял темп. Камни под ним поехали. На короткий миг он вытянулся слишком далеко вперед, и Ян понял: вот сейчас. Олень резко сменил направление и ушел в узкий просвет между кустами, который с его места раньше вообще был не виден. Хищник проскочил мимо, остановился, развернулся, но было поздно. На склоне осталась только примятая трава да несколько сорванных камней, катившихся вниз все медленнее. Ян еще долго стоял, глядя туда, где исчез олень. Не сила, подумал он наконец. Не скорость. Выбор места. Эта мысль понравилась ему так сильно, что он повторил ее вслух, хотя слова были еще грубыми, почти новыми:

— Место решает.

Он повторил это еще раз уже про себя, будто пробуя не только слова, но и саму их опору. Место решает. Не потому, что земля сильнее живого. А потому, что живое всегда входит в мир через что-то твердое, через склон, берег, камень, почву, через то, что держит или не держит. И если не понять этого вовремя, можно быть быстрым, сильным, осторожным — и все равно проиграть. Он произнес их и сам удивился тому, как они прозвучали. Не как звук ради звука, а как что-то, что может остаться.

С этого дня мир начал распадаться для него на такие вещи: не просто “что есть”, а что чему учит. Не просто вода, а вода как глубина и как отражение. Не просто огонь, а огонь как тепло и как свет. Не просто звери, а звери как способы быть в мире. Он шел к заводи и по дороге думал уже не только глазами и телом. Между увиденным начинали натягиваться нити. Вот почему это место стало для него классом: мир не просто окружал. Он все время заставлял замечать разницу между почти одинаковым.

Когда Ян снова добрался до заводи, там все было как вчера, и все же чуть иначе. Свет падал под другим углом. Вода была темнее. Над самой поверхностью летали мелкие прозрачные насекомые, которых вчера не было. Вчерашний плод лежал там, где он его оставил. Плод чуть вдавился в землю. Он подошел, притронулся: кожица стала мягче. Под ней проглядывало что-то, для чего сразу нашлось название: росток. Ян прошел дальше. Сел на тот же камень, что и вчера. Дом, да. Но теперь он ясно чувствовал и другое: дом может быть местом, где тебя учат, не называя это учебой.

Он положил плод рядом с собой на камень и снова услышал тишину. Не такую, как в первый день. Небольшую, почти священную тишину, от которой мир будто отступает на полшага. Эта была тоньше. Почти обычная. Но достаточно плотная, чтобы Ян насторожился.

Он медленно поднял голову. На противоположном берегу, там, где кусты склонялись к воде, стоял кто-то еще. Сначала Ян решил, что это отражение ветвей или игра света. Но фигура не дрогнула вместе с листьями. Она была слишком ровной для куста и слишком неподвижной для зверя. Это не выглядело материальным присутствием. Это был скорее намек на присутствие, собранный из тени и света. Ян не встал. Он даже не испугался — что-то похожее на страх пришло позже, уже вслед за узнающим движением внутри. Главное было другое: ощущение, что эта фигура не случайна. Что она не имеет связи ни с берегом и ни с заводью. В ней был отголосок чего-то другого: того что иногда ощущалось через тишину. Он моргнул. Фигура не исчезла. Ян медленно положил ладонь на камень рядом с собой, словно проверяя, что твердое все еще твердо.

— Ты был здесь раньше? — спросил он.

Ответа не было. Но кусты на том берегу дрогнули. Ян встал. Фигура сдвинулась. Не не подошла, не ушла. Это было почти не движение, а только его обещание. Казалось, что фигура ждет от него: но не его шага, а его вопроса. И тогда Ян почувствовал, что все прежнее — рыбы, птицы, огонь, гнездо, олень на склоне, тишина заводи — вело его не только к пониманию мира, но и к этому: к встрече с чем-то, что нельзя было объяснить через попытки избежать жажды, голода, боли или страх. Он не знал, кого видит. Но уже понимал, что после этой минуты дом останется домом, а класс — классом, и все же простота прежней жизни в них закончится. Фигура на том берегу чуть наклонила голову. А потом вода между ними дрогнула, и отражение неба распалось.

Глеб не любил штатные интерфейсы. Не потому, что они были плохи. Наоборот — слишком хороши. Они работали слишком гладко: слишком бережно снимали лишний шум, слишком вежливо подсовывали только то, что уже было признано допустимым. Они не врали. Они просто все время решали за тебя, что считать помехой, а что — смыслом. В этом он видел их главный недостаток: они пытались максимально убрать неопределенность и этим ограничивали свободу.

Он сидел в небольшой комнате на старом техническом этаже, где когда-то держали резервные контуры сопряжения, а теперь хранили списанное оборудование. Сюда мало кто забредал. Здесь было слегка пыльно, в меру захламлено, но главное тихо. Недостаток комфорта с лихвой компенсировался возможностью выковырять из списанного оборудования что-то полезное, чтобы использовать его в собственных экспериментах на грани дозволенного.

Глеб не любил штатные интерфейсы. Не потому, что они были плохи. Наоборот — слишком гладкие. Они убирали лишний шум, подсовывали только допустимое и незаметно решали за тебя, что считать помехой, а что смыслом. Именно это его и раздражало: вместе с неопределенностью они убирали свободу. Материал был теплым. Не от прибора — от руки. Он уже несколько минут держал обруч, прежде чем надеть, и все это время думал не о том, куда войти, а о другом:

Он сидел в маленькой комнате на старом техническом этаже, где когда-то держали резервные контуры сопряжения, а теперь складировали списанное оборудование. Сюда редко заходили. Здесь было пыльно, тесно и тихо. Зато тут можно было вытащить из хлама что-то полезное и довести до ума без лишних вопросов.

Не то чтобы Глеб делал что-то откровенно незаконное. Как ведущий специалист по эксплуатации сопрягающих нейроконуторов — официально СНК — он и так имел доступ в виртуальный мир проекта. Ему полагалось тестировать, чинить, обслуживать. А то, что он иногда возился со списанным железом и вытаскивал из него еще одну жизнь, начальство предпочитало не замечать.

Но у ремонтников и наладчиков все было сложнее. Они работали не только с исправным контуром, но и с тем, что давало сбой, дрожало, срывалось, вело себя неправильно. Для любого другого такая нить была нарушением. Для Глеба — еще и материалом работы. Именно поэтому его возня с нестабильными СНК никого особенно не удивляла, пока не выходила за пределы привычной инженерной странности.

Глеб был фанатом своего дела и фанатом Колыбели. Работая с СНК ему часто приходилось наблюдать за нитями на уровне энергетического слоя. Какое-то время назад, он скорее почувствовал, чем увидел, что там, где часто перемещались и работали операторы, в энергетическом слое возникало, что-то подобное уплотнению. Появлялся некий рельеф похожий на узлы, соединенные своеобразными дорожками, которые он назвал тропами Интересным было то, что стандартными средствами диагностики эти узлы и тропы увидеть было нельзя. Глеб пытался привязать их к координатной сетке, но его эксперименты результата не дали. Для системы их не существовало.

Обсуждать с кем-то свои ощущения Глеб не стал. Он не видел в этом никакого смысла, поскольку даже Лика, которой он заикнулся про свои аномальные ощущения не придала им никакого значения. И возможно, он бы просто перестал обращать на них свое внимание, но как-то у него в руках оказался один из тех списанных СНК, восстановление которых стало его хобби. После замены явно неработающего модуля Глеб инициировал сеанс погружения в сервисном режиме. Мелькающие логи диагностики показали, что у устройства сбойная система навигации, а еще как-то странно разбалансированы настройки резонансных контуров. Он уже хотел было прервать сеанс, но тут несколько неожиданно возник вопрос. Тот самый - самый неприятный вопрос из всех: зачем?

Глеб любил свое дело и по-настоящему был привязан к Колыбели. Работая с СНК, он часто смотрел на нити в энергетическом слое и однажды скорее почувствовал, чем увидел: там, где операторы ходят чаще всего, среда начинает уплотняться. Возникал рельеф — узлы и соединяющие их дорожки. Для себя он назвал их тропами. Потом он вышел из сопряжения. А дальше был поиск длиной почти в полгода, когда он секунду за секундой перебирал события и старался понять: как ему удался тот вход.

Обсуждать это с кем-то он не стал. Смысла не видел: даже Лика, которой он однажды осторожно об этом заикнулся, не придала словам веса. И, возможно, он бы сам забросил эту мысль, если бы у него в руках не оказался один из списанных СНК, которые он любил восстанавливать в качестве хобби. Удивительно, но доступность зависела от искренности и чистоты мотива. Если идешь из любопытства — нить рассыпается, не успев сформироваться. Если входишь из жадности — вопрос вспыхивает цветным фейерверком. Если хочешь доказать себе что-нибудь заранее — возвращает только твой же голос.