Сергей Родин – Остров утраченных (страница 3)

Шрифт

Соня смотрела на меня без жалости, и я был благодарен ей за это.

– Ты винишь себя, – это был не вопрос.

– А ты бы не винила?

– Винила бы, конечно. – Она пожала плечами. – Но это ничего не значит. Вина – это роскошь. Она позволяет думать, что ты мог что-то изменить. Что был настолько важен и силён.

В её словах была какая-то отрезвляющая правда, почти болезненная.

– Ты не психолог случайно? – спросил я с невольной усмешкой.

– Нет. Просто слишком много времени в терапии.

Дождь начал стихать, превращаясь из тропического ливня в обычный дождь. Мокрые листья банановых деревьев блестели в свете веранды.

– Игорь упомянул, что компания обанкротилась, – сказал я, удивляясь, как спокойно теперь звучит мой голос. – Интересно, как всё закончилось для тех, кто втянул Марка в эту историю.

– Правосудие? – Соня скептически подняла бровь.

– Не знаю. Может быть, просто знание. Всё это время я бежал от информации, от новостей, от всего, что напоминало о прошлом. Может, пора перестать.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Ты поэтому не фотографируешь больше? Чтобы не вспоминать?

Вопрос застал меня врасплох. Я никогда не связывал эти вещи.

– Я не… – начал было я, но осёкся. – Не знаю. Может быть. Последние месяцы перед смертью Марка я снимал военный конфликт. Возвращался домой с флешками, полными чужого горя, чужой смерти. А потом нашёл его записку.

Соня понимающе кивнула.

– Мой терапевт называет это «замороженным горем». Когда ты застываешь в одной точке и вся жизнь словно останавливается. – Она отставила пустую чашку. – Знаешь, что я делаю, когда становится совсем паршиво? Иду на пляж Паданг-Паданг – знаешь такой? Там нужно спускаться по узкой лестнице между скал. Внизу всегда мало людей. Я сажусь и смотрю на волны. Иногда кричу – так, чтобы перекрыть шум прибоя. Никто не слышит. Это… помогает.

– Кричишь? – переспросил я с удивлением.

– Ага. – Она смущённо улыбнулась. – По-идиотски звучит, да? Но что-то в этом есть… освобождающее. Когда все слова кончаются, остаётся только крик.

Дождь почти прекратился, лишь отдельные капли срывались с листьев.

– Мне, наверное, пора, – сказала Соня, вставая. – Игорь, конечно, мудак, но он живёт недалеко, а я всё ещё плачу ему за комнату.

– Я могу вызвать такси.

– Не нужно, правда. Тут идти минут пятнадцать. После дождя так пахнет… не хочу это пропустить.

Она ушла в дом и вернулась уже в своей одежде, всё ещё влажной, но уже не мокрой. Аккуратно сложила мою футболку и шорты.

– Спасибо, – сказала она. – За чай. И за… всё остальное.

– Это тебе спасибо. За зонт. И за… всё остальное.

Мы оба улыбнулись неловкости этого обмена благодарностями.

Проводив Соню до калитки, я вернулся в дом. Впервые за долгие месяцы он не казался мне убежищем или тюрьмой – просто домом, временным пристанищем на острове, куда забрасывает самых разных людей.

На столе в гостиной лежал мой старый фотоаппарат, покрытый тонким слоем пыли. Я провел по нему пальцем, оставляя чистую полосу на чёрном корпусе. Потом подошел к окну и поднял жалюзи.

Ночь после дождя была кристально прозрачной. Звёзды, обычно скрытые влажной дымкой, теперь сияли с неожиданной яркостью. Луна освещала рисовые поля, превращая их в серебряное зеркало.

Я взял фотоаппарат, проверил заряд аккумулятора – удивительно, но он всё ещё был частично заряжен – и вышел на веранду. Установил камеру на перила, настроил выдержку на максимум и нажал на спуск.

Тридцать секунд абсолютной неподвижности. Звёзды прочерчивали невидимые линии на матрице, рисовые поля впитывали лунный свет. Тишина, прерываемая только стрекотом насекомых и дальним лаем собак.

Когда затвор закрылся, я посмотрел на результат на маленьком экране. Ничего выдающегося – любительская ночная съёмка. Но что-то в этом было. Начало, может быть. Или продолжение.

Я сделал ещё несколько снимков, экспериментируя с настройками, пока не почувствовал, что глаза начинают слипаться от усталости. Завтра будет новый день. День, в котором, возможно, я перестану бежать.

Перед сном я открыл ноутбук и впервые за многие месяцы зашёл на свою рабочую почту. Там было 347 непрочитанных писем. Среди них два от редактора журнала, с которым я работал до отъезда: «Андрей, есть интересный проект на Бали – культурный фестиваль и подготовка к Ньепи. Если ты всё ещё там, напиши».

Я посмотрел на даты – трёхмесячной давности. Слишком поздно для ответа? Возможно. Но впервые за долгое время мне захотелось попробовать.

Я начал писать ответ: «Извините за долгое молчание. Если предложение ещё в силе, я мог бы…» – и остановился. Что я мог бы? Вернуться к работе, как будто ничего не произошло? Притвориться, что я всё тот же фотограф, который снимал войны и катастрофы без страха и сомнений?

Нет, я был уже другим человеком. И, возможно, другим фотографом.

Я стёр написанное и начал заново: «Я всё ещё на Бали. И у меня есть история, которую стоит рассказать. Не только о фестивале и Ньепи, но о людях, которые оказались здесь, убегая от своего прошлого. О параллельных мирах этого острова. Если вас это заинтересует, дайте знать».

Нажав «отправить», я закрыл ноутбук и лёг в постель. За окном продолжали стрекотать цикады, где-то вдалеке начинал кричать первый петух, предвещая рассвет. Круг замыкался. Новый день. Новый сезон.

Я закрыл глаза и впервые за много месяцев лицо Марка не появилось под веками. Вместо этого я видел серебристые рисовые поля, звёздные следы на ночном небе и тропинку, ведущую через джунгли к морю. Туда, где можно кричать, перекрывая шум прибоя, и никто не услышит.

Глава 2: Демоны прошлого

Утро началось с ответа на моё письмо. Виктор, редактор журнала, написал коротко: «Рад, что ты жив. Идея интересная. Пришли синопсис и пару снимков для затравки. Сроки горят – фестиваль через две недели».

Я сидел на веранде, прихлёбывая кофе и глядя на размытый контур вулкана Агунг вдалеке. Где-то там, за холмами и рисовыми террасами, уже началась подготовка к Ньепи. Это особенное время на Бали – канун Дня Тишины, когда остров изгоняет демонов, чтобы встретить новый год в очищенном состоянии.

«Демоны», – усмехнулся я про себя. У каждого свои. И каждый изгоняет их по-своему.

Раздался стук в дверь. На пороге стоял Кетут с плетёной корзиной в руках.

– Доброе утро, мистер Андрей! – он улыбнулся, показывая бетельно-красные зубы. – Моя жена прислала вам благодарность за вчера. Канан – особенный рисовый пирог.

– Спасибо, Кетут. Но за что благодарность? Я даже не помог с уборкой.

– Вы пришли. Это важно. – Кетут поставил корзину на столик. – Видели сегодня новости? В храме Бесаких началась подготовка. Через неделю первые церемонии.

Он замолчал, глядя на мой фотоаппарат, лежащий на столе.

– Вы снова снимаете, мистер Андрей? Хорошо. Очень хорошо.

В его словах слышалось такое искреннее одобрение, будто он был моим давним другом, а не просто соседом, готовящим мне еду пару раз в неделю.

– Понемногу, – ответил я. – Думаю снова начать работать.

– Работа лечит сердце, – кивнул Кетут. – Если вам интересно, моя семья готовит огого для процессии. Большого демона из бумаги и бамбука. Можете прийти посмотреть. Может быть, сделать фотографии?

Предложение было заманчивым. Огого – огромные устрашающие фигуры, которые несут по улицам в канун Ньепи, а затем сжигают, символически изгоняя зло. Идеальный материал для фотографий и истории.

– С удовольствием, – ответил я. – Когда можно прийти?

– Сегодня вечером, – Кетут просиял. – Адрес напишу. Это недалеко, в деревне моих родителей.

Он достал мятый чек из кармана и нацарапал на обороте адрес на смеси английского и индонезийского.

– А, и ещё! – он словно вспомнил что-то важное. – Ваша подруга спрашивала о вас сегодня утром.

– Подруга?

– Да, та девушка. Соня. Она приходила в варунг очень рано. Спрашивала, всё ли с вами хорошо после вчерашнего. Я сказал, что не знаю, но проверю.

Значит, Соня беспокоилась. Странное чувство – непривычное, но приятное.

– Всё нормально. Спасибо, что спросил, – я улыбнулся Кетуту. – Передай ей, что со мной всё в порядке. И… если она захочет пойти сегодня вечером смотреть на огого, пусть приходит сюда к пяти.

Кетут хитро прищурился:

2 3 4 Вперед