Сергей Протасов – Апперкот (страница 54)
Хотя видимости на северных румбах, считай, не было никакой, следовательно, со стороны Сасебо крейсера никак видеть не могли, всплески вокруг них вставали плотно и часто. Палубы буквально засыпало осколками. В таких условиях для большей надежности заведя канат за баковую пушку на «Жемчуге» и кормовую на «Авроре», в 09:23 наконец начали движение.
На миноносцах, все время сновавших в клубах созданного ими дымного облака, масло лили на колосники не жалея, но гарь быстро сносило в сторону, периодически пробивая просветы в завесе. Возможно, поэтому, несмотря на резко ухудшившиеся условия видимости, попадания так и не прекратились. Оба крейсера получили еще по одному снаряду, но вероятно, калибр был небольшим либо взрыватели бракованными. Повреждения, нанесенные ими, оказались незначительными. К счастью, сто раз проклятые скорострельные шестидюймовки с южных румбов снова замолчали, но по склону горы, перепаханному и заваленному свежей щепой размолотых кедров, продолжали гвоздить из всего, что могло дотуда достать.
Шанс на спасение, причем для обоих крейсеров, теперь был. Медленно начав отползать на запад, к входу в залив, они вскоре вышли из района накрытий. Дым из труб наших миноносцев, продолжавших вертеться под носом у фортов, не позволил японцам разглядеть этого, и они продолжали усердно вздымать фугасами воду теперь уже за кормой. Появилась возможность наконец начать работы по заводке пластырей на пробоины «Авроры».
Поскольку при этом стрельба из шестидюймовок не прекращалась ни на минуту, выставляемые дополнительные подпоры все время сбивало сотрясениями корпуса от собственных залпов и все еще близких разрывов. Это позволило воде распространиться дальше по отсекам левого борта, несмотря на авральную работу аварийных партий. Затопило 75-миллиметровый патронный погреб. Продольная переборка в кормовом машинном отделении опасно прогибалась и сочилась, а насосы не справлялись с поступлением воды, уже подтопившей тормозную муфту машины.
Но на ходу даже всего в полтора узла пластырь все время отжимало. Пришлось снова стопорить ход и спускать шестивесельный вельбот. Только работая из шлюпки, наконец удалось закрыть торпедную пробоину временным пластырем. Это снизило подпор, и течи начали заделывать. Полуподводную дыру от снаряда в противоположном борту оставили на потом, так как затопления, вызванные ею, надежно локализовали.
Кроме того, удалось завести резервный буксирный конец, так как тот, на котором тянули «Жемчуг», сначала сильно посекло осколками, и под нагрузкой он начал распускаться, разматывая перебитые жилы и растягиваясь мелкими рывками, под звук лопавшихся новых волокон. Надолго его явно не хватило бы.
Когда уже заканчивались работы с канатом и пластырем, японцы начали снова нащупывать наши крейсера залпами своих батарей. Поскольку к северу от «Авроры» и «Жемчуга», между крейсерами и фортами, все заволокло дымом, сейчас разглядеть наши перемещения сквозь него было невозможно. Следовательно, управлять этим огнем могли только по телефону со все еще перепахиваемых фугасами позиций едва подавленных пушек на мысе Кушукизаки.
Воспользовавшись остановкой и уже имевшимися на плаву шлюпками, решили высадить на этот чертов мыс десантную партию из морских пехотинцев, чтобы окончательно избавиться от угрозы «оживания» его чрезвычайно опасных пушек. Добровольцев из моряков не брали, чтобы быстрее управиться. К тому же на корабле для них работы сейчас было «выше крыши», особенно учитывая большую убыль людей на верхних постах.
Отряд из тридцати четырех морпехов (всех, кто остался на ногах из полусотни взятых на борт в Озаки) возглавил мичман Терентьев с крейсера. Они надели черные бушлаты, чтобы не сверкать в лесу тельняшками и светлыми парусиновыми робами, в которых работали на корабле, что резко контрастировало с белой тужуркой мичмана, одевшегося перед боем «по первому сроку», хоть и перепачканной теперь копотью и кровью.
У каждого имелась винтовка с примкнутым штыком. Хотя пулеметов не было, все перепоясались крест-накрест забитыми пулеметными лентами. Как выяснилось еще на тренировках под Владивостоком, так можно было утащить бегом гораздо больше патронов. На ремне вместо подсумков теперь свободно разместились большой жесткий деревянный короб кобуры с трофейным «симоносекским маузером» и пять запасных обойм к нему в специальных удобных кармашках.
В довершение неположенной экипировки за плечами топорщились вещмешки, набитые огнепроводным шнуром, пироксилиновыми патронами и прочими нужными в предстоящем деле вещами. «Оморяченные» казаки взяли еще и шашки, закрепив их ножны на спине, чтобы не мешали скакать по камням, кустам и лесу. Остальные ограничились большими самодельными ножами за голенищами сапог или в специальных ножнах на лямках вещмешка.
За такой «разбойничий» вид все непременно схлопотали бы нагоняя от какого-нибудь пехотного генерала, окажись он здесь. Когда Терентьев увидел свое снарядившееся войско, невольно выдал, присвистнув: «Ну, прямо пираты! Шашки-то хоть вам на кой?! Не додумались на берегу оставить?»
Ответом было недовольное сопение короткого строя. А возглавлявший шеренгу вахмистр с шикарными усами негромко выдал: «Не извольте сомневаться, вашбродь! Лишнего не взяли. Все, как учили».
Махнув на него рукой, мичман приказал занимать места в шлюпках.
На двух пробитых осколками вельботах быстро достигли берега. Ловко высадившись на маленьком пляже из черных, отшлифованных волнами валунов и галечника чуть восточнее оконечности мыса, бросились к кустарнику, сразу переходящему в лес. С открытого места хотелось убраться как можно скорее. Но в зарослях почти сразу нарвались на встречный ружейный огонь, вынудивший залечь и начать отстреливаться.
Растерявшийся было мичман быстро опомнился и, согласившись с предложением того самого вахмистра, приказал идти в обход, чтобы не терять людей и время, оставив на прежней позиции десяток стрелков, для отвлечения внимания. Пока те, постоянно переползая и постреливая в сторону японцев, создавали видимость всего отряда, завязшего у мыса, две дюжины морпехов, рысью, пригнувшись, ушли влево по старой осыпи, поросшей молодым покосившимся сосняком, вдоль уреза воды огибая горушку, на которой стояли японские пушки. Достигнув распадка, уже позади нее, двинулись вверх по склону.
В итоге, на преодоление бегом немногим более полуверсты до батареи, со всеми кругалями по горному лесу, потратили около десяти минут, постоянно ожидая ружейного залпа из-за кустов или густо росших деревьев. Не сбиться с пути помогал не стихавший грохот разрывов на японских позициях. Выходя к ним с тыла, неожиданно выскочили на берег небольшого красивого озера, окруженного лесом со всех сторон.
Отсюда, между сосен на другом берегу несколько выше, были уже хорошо видны разрывы наших снарядов. Все так же бегом обогнув озеро с севера, подошли к орудиям вплотную и дали ракетный сигнал о прекращении огня. Как только ракеты ушли в небо, ринулись в атаку.
Батарею взяли одним рывком. К этому времени на изрытых воронками и заваленных свежим буреломом позициях осталось только 47 живых японцев. Из них половина были контужены и не могли оказать сопротивления. Они уже почти не понимали, что происходит. Таких быстро связывали, оставляя там, где находили, и бежали дальше.
Яростно отстреливались только офицеры, почти все бывшие на штабном пункте, оборудованном дальномером и все еще действовавшим телефоном. Расстреляв все патроны к своим пистолетам и ранив при этом не меньше пяти морпехов и командира отряда, они бросились в атаку, размахивая фамильными мечами.
Получивший пистолетную пулю в ногу Терентьев, совершенно обессилевший от ранения, а особенно от предшествовавшей бою «пробежки», свалился на камни, завороженно глядя на катану одного из японцев, неминуемо и стремительно опускавшуюся на него. Но в последний момент сталь меча была отбита златоустовской шашкой оказавшегося рядом усатого вахмистра морской пехоты Семена Буденного.
В течение следующих десяти или чуть более секунд, орудуя шашкой и пустым маузером, он отбивался от двоих наседавших на него японских офицеров. Эта схватка закончилась совершенно неожиданно, когда с характерным выдохом «кхэ-э» Семен развалил надвое одного из противников, с оттяжкой разрубив его от плеча до ниже пояса. И тут же, уйдя от рубящего удара сверху второго, сам ударил его искромсанным маузером плашмя в голову справа, расплющив ухо и выбив из сознания.
Все это не реальными событиями, а какими-то цветными картинками пронеслось перед глазами уже едва живого мичмана, совершенно переставшего понимать что-либо из окружающего. Еще когда бежали вверх по склону, он всего с одним револьвером в руке выложился полностью, только на силе воли дотянув до позиций, хотя считал себя достаточно спортивным человеком, любил охоту и хорошо ездил верхом.
При этом мичман не переставал удивляться, как эти люди, увешанные оружием и с мешком за плечами, весящим далеко за полпуда, умудряются еще и перекидываться шутками на бегу, легко и почти беззвучно перескакивая через валежины и огибая сучья. В то время как он все время за них цеплялся, производя немало шума и ловя за это на себе укоризненные взгляды. Причем чем дольше бежали, тем больше он шумел, или это только казалось так, потому что сердце уже гулко стучало где-то в самых ушах. Потом был бой и жгучая боль в ноге.