Сергей Пономарев – Рассказы 39. Тени демиургов (страница 17)
Крауч качнул головой и улыбнулся.
– Ладно, у тебя полчаса в пабе около моего дома. И только потому, что ты вытащил меня с банкета, а я не люблю быть должным.
– Идет!
– Одним словом, Карамир, это не шутки. Если мы сейчас что-то не предпримем, то лишимся трех последних видов деревьев – и потеряем их навсегда, как до этого Средиземное море, – подвел итог Патрик. Его тирада длилась ровно семь минут и тридцать девять секунд, которые Крауч мог бы провести с Грезой.
– Я все еще не услышал причин для сохранения этих деревьев. Ресурсы, материальные и человеческие, специальное оборудование и земля под твой заповедник – все это дорого обойдется Октавии. Гарантия результата также не стопроцентная. Производство бронзовых деревьев, навскидку, будет стоить муниципалитету в шесть-семь раз дешевле.
– Вождь Всемогущий! – ударил по столу рукой Патрик. Медного цвета жидкость в двух круглых бокалах качнулась. – Можешь ты хоть раз в жизни не думать о своих цифрах! Речь не про оптимизацию, не про деньги. Речь про природу, про спасение жизни, спасение планеты! Это невозможно оценить…
– Все на свете возможно оценить, Патрик. Иногда мы слишком привязываемся к абстракциям. Ценим старое по привычке, не имея для этого больше никаких оснований, кроме сантиментов. Кислород мы теперь получаем промышленным синтезом, в растениях смысла больше нет. Все это пустота.
– Карамир, ты ли это говоришь?! – воскликнул Патрик, хватаясь за голову. – Неужели ты забыл, как было дома? Как там было красиво! Неужели ты не хочешь показать эту красоту следующим поколениям? Неужели ты совсем не думаешь о том, что мы оставим после себя?
– Однажды я умру, Патрик. И постараюсь все забрать с собой, не хочу оставлять эту поганому миру ничего.
Патрик вдруг вскинул на Крауча внимательные полинялые глаза и долго смотрел в лицо своего друга.
– Но ведь это твой мир, Карамир. Ты его истинный создатель, разве ты не…
– Я ненавижу Октавию до самого основания, мне претят эти бездушные небоскребы, этот бесцветный янтарный город, эта пыль…
– Почему же ты тогда не боролся со мной за Средиземное море? Почему упорствуешь в прагматических расчетах и не хочешь помочь мне спасти хоть что-то живое?
– Они отняли все живое у нас, Патрик, с какой стати мне спасать что-то хорошее для них? Они не заслуживают возможности гладить море, вдыхать запах травы или смотреть на солнце сквозь листву деревьев!
– Карамир, ты же не всерьез?.. Тридцать восемь лет прошло с того дня…
– Неважно, сколько прошло и сколько еще пройдет. Этого дня уже никак не отменить. Ни для меня, ни для них.
– То есть вся твоя «Оптимизация», все твои инициативы и идеи, рациональные просчеты – все это просто изощренная месть?
– Я не люблю быть должным, Патрик, – ухмыльнулся Карамир и вдруг прошептал: – Mana ni yaadattu?[6]
– Конечно! Почему ты спрашиваешь? – Патрик все еще глубоко дышал после услышанного, он выпрямился, подозрительно сужая глаза.
– Ammas achi dhaquun baay'ee natti tola?[7]
– Карамир, – выдохнул Патрик, – это больше невозможно. Мне очень-очень жаль. Я был там, в нашей… там, где мы выросли. Там нет ничего. Сплошная ржавая пустыня.
– Ngathola indlela eya yaadattu…[8]
Крауч вытащил из кармана брюк маленькую колбочку с прозрачной бледно-голубой жидкостью. Патрик еще сильнее сузил глаза и вопросительно поднял бровь.
– Это «Греза». Я тайно работал над этим синтетиком шесть лет. В ней запах скошенной травы, росы и сена. Это верный способ попасть домой, Патрик. Я не вру…
– Ты же всегда был противником синтетиков, ты говорил, что это… разрушает твой мозг, делает его менее находчивым…
– Это больше, чем синтетик, Патрик, это дом, настоящий. Держи.
Крауч протянул склянку другу, но тот лишь недоверчиво хмурился. Сомневался. Не верил. Тогда Карамир встал, обошел стол и вложил холодную пробирку в левую ладонь Патрика, зажал его пальцы своими.
– Когда попробуешь – сам все поймешь. Только осторожнее с дозировкой: строго одна пробирка, чтобы отправиться домой. Две – и уже вряд ли вернешься.
Крауч растянул губы не то в оскале, не то в улыбке. Глаза его лихорадочно блестели в тревожном желтом свете уличного фонаря за панорамным окном паба.
– Ну, мне пора, Патрик. Назначь встречу в формальном порядке, и мы еще раз обсудим эти твои деревья. Но поблажек от меня не жди.
Крауч наклонился над сиденьем, помедлил секунду, сгребая с зеленой кожи пыленепроницаемый плащ, надел его. Коротко пожал руку приятелю и выскользнул прочь.
Патрик разжал ладонь, покрутил в пальцах прозрачную «Грезу», убрал ее в карман. Он оделся, напоследок пробежал глазами по их столику – и вдруг заметил что-то на сиденье Крауча. Маленький продолговатый предмет. Стеклянный флакончик. Еще один волшебный синтетик Карамира. Видимо, выпал из кармана его плаща. Патрик заторопился к выходу, но черного лимузина Крауча уже не было видно.
Не горит. Завтра Патрик назначит официальную встречу и попробует отбить деревья, заодно и передаст другу синтетик. Оба флакона. Он скучал по дому, но его дома больше нет: ни в реальности, ни в мечтах. Ему не было необходимости возвращаться туда. Октавия – вот все, что у него осталось.
«Трижды герой Октавии, создатель великой «Оптимизации» Карамир Крауч был найден мертвым в одной из своих лабораторий. В этом научном комплексе сорокапятилетний меценат трудился над новейшими технологиями для улучшения жизни горожан. По предварительным данным, причиной смерти стала остановка сердца. Полиция Октавии подозревает в причастности к смерти Крауча его коллегу, разработчика Карла Калегата, который несколько дней назад в спешном порядке покинул город. Калегат объявлен в розыск. Начиная с сегодняшнего дня в Октавии объявлен семидневный траур по погибшему».
«Это невосполнимая утрата, – прокомментировал смерть Крауча Вождь. – Карамир ушел, но его наследие, его «Оптимизация», останется с нами навсегда. Он был настоящим патриотом своей страны, никто из нас не любил Октавию так же сильно, как Карамир Крауч».
Патрик закрыл газету, убрал ее под мышку и потер лицо руками. Он прочитал новость в тысячный раз, но она все никак не хотела укладываться в его голове. Она просто была невозможна, немыслима в этой вселенной. Он до крови закусил губу. Машинально засунул руки в карманы. Что-то тихо звякнуло в правом. Патрик раскрыл ладонь и посмотрел на два одинаковых флакона с прозрачной голубой жидкостью.
Юлия Рей
Город и Кот
Этот город навяз в зубах и набил оскомину. Иногда я думаю, что люди сами создали здесь тьму: зловонный табачный дым переплетается с вонючими автомобильными выхлопами и смогом окраинных фабрик, висит над улицами темными тучами бедности и отчаяния.
Уличная грязь с чавканьем липнет к каблукам «ночных бабочек», начищенным штиблетам сутенеров и их клиентов, с трудом очищается мальчишками-чистильщиками. Мгла подворотен и переулков легко отбирает и кошелек, и саму жизнь. Нищие попрошайки и пьяницы пропивают по субботам жалкие гроши, с трудом заработанные за неделю. До понедельника эти никчемные тела можно увидеть у каждого бара.
Все это – город, где я живу и за которым наблюдаю с высоты крыш.
Позвольте представиться: Антуан Баттори Силуано Третий. Однако моя подопечная, не в силах запомнить полное имя, зовет меня Тоник. Я не сержусь – люди странные. Они понимают только примитивные звуки и не в состоянии постигнуть смыслов, обозначенных взмахами хвоста, шевелением усов и дрожанием кончиков ушей. Им никогда не достичь высшего понимания выгнутой спины, оскаленных зубов или встопорщенной шерсти. Они… Вы. Вы крайне наивны. И очень-очень неразумны. В результате чего нам, котам, приходится присматривать за вами.