Сергей Пономарев – Рассказы 39. Тени демиургов (страница 14)
Но слышит, как она подпевает музыке.
И знает ее имя.
Елена Тимохина
Синтетическая греза Карамира Крауча
Запах скошенной травы, сена и росы. Вот, что осталось у сорокапятилетнего Карамира Крауча от детства. Еще остались оглушительные крики Ма и Мии, капающие с кончика носа слезы и удары сердца, ухающие в груди. С каждым годом становилось сложнее вспоминать запахи и забывать крики. Греза помогала.
– Давай застегну. – Бархатный голос жены вывел Крауча из задумчивости. Ее фарфоровые руки перехватили платиновую запонку, ловко защелкнули ее, потянулись к левому рукаву.
– Тебе бывает грустно без причины, Ребекка? – спросил Карамир. Подошел к панорамному окну их пентхауса, коснулся ладонью холодной глади стекла.
Внизу бушевал город, скалился на Крауча острыми клыками-небоскребами. Словно стеклянные сталагмиты, они вспарывали землю, тянули пики к вечно затянутому тучами, серо-песочному небу. Карамир чуть заметно сморщил нос: он терпеть не мог неловкие углы и всегда любил плавные линии. Ребекка была такой – сплошные изгибы, возвышенности и ложбинки – с волнами диких, черных, как ночь, кудрей.
– Грустно? Никогда, милый. – Ребекка подошла по-кошачьи мягко, просочилась своими пальцами между его.
– Там, где я провел детство, было так много красок: зелень травы, синева неба, я рассказывал тебе? Я жил в маленькой деревушке когда-то.
– Милый, слава Вождю, что урбанизаторы вытащили тебя оттуда. Посмотри сам, какой прекрасной ты сделал Октавию, – защебетала Ребекка, завороженно глядя в окно. Внизу угадывались артерии дорог, квадраты жилых районов, прямоугольник центрального парка. В неярком утреннем свете огромные плазменные баннеры-рекламы раскрашивали янтарный, покрытый желтоватой пылью, мир вокруг. Вдруг на одном из них вспыхнул белоснежный полумесяц – улыбка на смуглом лице Крауча. Он подмигнул из рекламного ролика в окно жене.
– Это все ты, любимый, это все твоя заслуга! Вся наша прекрасная Октавия…
– Мне хотелось бы сейчас полежать на траве, вдохнуть ее запах.
– Ты можешь попросить Иллюзион…
– Иллюзион покрасит мои стены в зеленый, но не подарит ощущений! – оборвал ее Крауч. – Или запахов.
– Это вопрос времени, Карамир. Ты что-нибудь придумаешь…
Крауч резко поднял на нее взгляд, поджал губы. Закрыл лицо ладонями и глубоко вздохнул.
– Мне пора, – отрезал он и направился к двери. Почувствовал, как Греза, гонимая норадреналином, заструилась по его венам, потянула за собой, подальше от окна, углов и Ребекки.
Октавия рвалась в небо упрямым стеклобетоном высоток и убегала под землю сетью разветвленных корней-туннелей. На верхние уровни с подземных парковок выскальзывали электрокары, по нижним расползались, как гигантские черви, черные поезда метро. А средние занимали трущобы. Временно – по подсчетам команды Крауча; последние обитатели этих мест исчезнут из их оптимизированного мира примерно через десять, максимум пятнадцать лет. А может, раньше.
Крауч никогда не спускался ниже минус первого этажа, где прямо у выхода из лифтового холла его ждал тонированный лимузин с личным водителем. Карамир, словно тень, скользнул в металлическое брюхо машины, захлопнул за собой дверь. Автомобиль тронулся, зашуршал по туннелю, вынырнул из дома прямо на Диаметр, в спецполосу номер ноль – с максимальным приоритетом. Кроме Крауча, по ней могли ездить не более десяти людей во всем мегаполисе.
Карамир устало взглянул в окно. Слева поблескивали маячки чрезвычайных служб – полоса номер один; затем стройными рядами двигались темно-синие машины чиновников из министерств – полосы два и три; и, наконец, бесконечным хвостом тянулись электрокары обычных горожан – крайние левые полосы.
Карамир дотянулся до кнопки коммутатора и спросил у сидевшего впереди водителя:
– Сколько мы знаем друг друга, Вильгельм?
Седовласый мужчина выпрямился – начальник редко снисходил до разговора с ним – расправил плечи и, не отрывая глаз от дороги, ответил:
– Десять лет, сэр.
– Не устал ты еще крутить баранку? – Крауч сам не понимал, зачем спрашивал все это.
– Нет, сэр. Ездить с вами одно удовольствие, сэр. С ветерком. Пятнадцать минут – и будем на другом конце Октавии!
– Сколько времени ты потратишь на дорогу обратно, Вильгельм? – Крауч рассеянно бегал глазами по шумоизоляционным щитам вокруг Диаметра. Следил за пыльными разводами на их пластике. Они напоминали ему узоры мрамора в карьере.
Мрамор ему впервые показала Мия: заговорщицким шепотом увлекла вверх по течению реки, заставила переправляться вброд, продираться сквозь колючие заросли дикой малины. Но усилия окупились – камень в карьере был невероятный, как и его сестра. Мия всегда была полна самых невероятных тайн и идей для приключений. Как же хотелось снова бежать по траве, держась за ее горячую ладонь! Крауч вздохнул и скрипнул зубами.
Вокруг был не мрамор, а пыль… Карамир терпеть ее не мог: обидный просчет в его математической модели. Конечно, спасать Средиземное море было нерационально, что бы ни говорил тогда Патрик. Четыре гидроэлектрические дамбы удешевили энергию, дали возможность втрое увеличить сеть метрочервей, а сухопутный путь между двумя континентами облегчил логистику, но эта пыль… Эта мерзкая вездесущая горчичная крупа – ложилась на одежду буквально за секунду. Он три года ломал над этой задачкой голову и пока ничего лучше полиэтиленовых плащей придумать не смог.
– Да добрых два часа на электрокаре будет, сэр, – раздался в коммутаторе скрипучий голос водителя. Крауч вздрогнул – уже забыл, что зачем-то ввязался в светскую беседу. – Но на метрочерве я доберусь за пятьдесят четыре минуты. Отличные эти черви, сэр, удобно вы придумали, чтобы спускаться сразу из дома. Гениально, сэр.
Крауч поморщился.
– Никак не должно выходить двух часов, Вильгельм! По Пятнадцатому Диаметру на восток, даже в пятой полосе, шестьдесят-семьдесят минут. – Цифры всегда спасали Крауча. Он помнил, что Ма перестала кричать на счет четыреста тридцать семь, Мия – на шестьсот шестнадцать. Первая порка железной кочергой в интернате продлилась до ста восемнадцати, а сердце Ралли… остановилось всего лишь на сорока пяти. Прискорбно быстро.
– У меня нет права ездить по Диаметру, сэр, понижающий коэффициент…
– Неужто! Сколько тебе, Вильгельм?
– Скоро пятьдесят шесть, сэр. Год уже как с понижающим коэффициентом в ноль-девять, – ответил голос как будто даже с гордостью.
Система понижающих коэффициентов ценности человеческого времени была одной из самых первых инноваций Крауча. В пятьдесят пять люди лишались права ездить по скоростным магистралям, в шестьдесят – пользоваться метрочервями в час пик, в шестьдесят пять время посещения ими общественных пространств ограничивалось несколькими часами в течение дня. Исключения делались лишь для особо ценных специалистов, чье присутствие в жизни города компенсировало возможные неудобства, связанные с неизбежным старением их тела и мозга. В Октавии каждый был не просто ценен, но оценен. По коэффициенту полезности.
– Угу… – машинально протянул Крауч. Вильгельм явно принял это за знак продолжать беседу.
– И с трущобами вы это здорово придумали, сэр, – убрать их с глаз долой. Они раньше воняли прямо под нашими окнами. Такой жалкий сброд жил там, наглые, зарвавшиеся оборванцы, пятно на лице нашего города, сэр. Я не представляю Октавию без вас, сэр!.. – старик продолжал бубнить что-то, но Крауч выключил коммутатор.
Он вспомнил вдруг, как был там однажды, в трущобах. Пять или шесть лет назад? Там он нашел ее, свою Грезу.
Первую звезду героя Октавии Вождь повесил на грудь Карамира именно за борьбу с «зарвавшимися оборванцами». Крауч решил сначала посмотреть на них лично, на этих оборванцев. В неопрятной одежде, желтые от пыли с ног до головы, они спали вповалку друг на друге, сидели прямо на немытых дорогах, ели грязными руками лоснящийся от масла фастфуд. Карамира едва не вывернуло наизнанку от этого зрелища. Он хотел было забежать в уборную ближайшей пивнухи, но вонь внутри стояла такая, что войти он не решился. Вместо этого добрел до угла дома и остановился отдышаться.
– Mana ni yaadattu?[1] – спросила тень, что обозначилась вдруг рядом с Краучем. Голос был сиплым, будто сорванным, разобрать лицо в сумраке подворотни Карамир не мог, но родное наречие узнал мгновенно.
– Dhaabbataadhaan[2], – откликнулся он. Тошнота мгновенно улеглась, внутри затянулся узел из страха и предвкушения.
– Ammas achi dhaquun baay'ee natti tola?[3]
– Kun hin danda’amu. lamaan keenyayyuu ni beekna.[4]
– Waan biraa beeka.[5] – Что-то холодное и скользкое коснулось руки Карамира. Он машинально сжал кулак, отшатнулся. По полукруглой арке прокатилось эхо удаляющихся шагов. Крауч разжал ладонь и увидел ее – небольшую пробирку со светло-голубой прозрачной жидкостью.
Синтетик.
Мальчишки употребляли такие в октавианском пансионате, где вырос Крауч, а затем и университетские коллеги Карамира время от времени баловались подобными инъекциями: смотрели цветные сны, ловили кайф, получали инсайты. Но Крауч всегда был другим. Он слишком дорожил своим интеллектом, сознанием, воображением. Он боялся, что вещества навредят ему, испортят природную гениальность. Он никогда не пробовал синтетик, но по каким-то необъяснимым причинам не выбросил ту пробирку. Напротив, аккуратно вытащил пробку и вдохнул аромат. Запах свежескошенной травы, сена, росы. Запах дома. Это был синтезированный запах дома.