Сергей Пономаренко – Проклятие рукописи (страница 11)

— Не знаю, — передернул плечами Томмазо. — Меня это особенно не интересовало, и я об этом не задумывался.

— Очень плохо, любезный брат, что ты не нашел время подумать об этом. Единственной наградой нам была бы смерть!

— Зачем герцогу наша смерть? — не поверил Томмазо.

— Дух Арбатель должен повиноваться лишь одному хозяину. Как ты, вероятно, догадываешься — герцогу. А мы, обладая этими знаниями, только мешали бы ему. В таких случаях герцог, не раздумывая, отделывался от ненужных и лишних, отправляя их в могилу.

— Выходит, нам улыбнулась судьба, раз герцог мертв? — Томмазо был ироничен.

— Иногда судьбой прикрывают деяния рук человеческих, — усмехнулся Никколо.

— Ты хочешь сказать, что знал о готовившемся покушении на герцога?! — недоверчиво поинтересовался Томмазо.

— Нет, любезный брат, это я его задумал и совершил, но — чужими руками! — рассмеялся Никколо и, тут же резко оборвав смех, испуганно взглянул на двери и перешел на шепот: — Я понимал, что в любом случае мы обречены и что единственное наше спасение — смерть герцога. Я работал с манускриптом не покладая рук, потеряв сон, и все для того, чтобы обрести власть над Арбателем — духом ночи. И мне это удалось! — Он еще ближе придвинулся к брату. — Дух ночи, повинуясь мне, помог нам — он внушил учителю Монтане и его ученикам мысль убить ненавистного тирана. Ты только подумай: то, что они совершили, противоречит здравому смыслу, чувству самосохранения — ведь наградой им могла стать лишь мучительная смерть. Какая корысть в их поступке для них самих? Это ли не доказывает, что они повиновались чужой воле? Не в подобных ли случаях говорят: нечистый попутал?

Томмазо в страхе отшатнулся от брата. Его единокровный брат — колдун! Древний манускрипт свел его с ума и уготовил его душе пекло!

— Где манускрипт?! — в гневе вскричал Томмазо, мечась по комнате, роясь в ящиках, но не находя колдовскую рукопись.

— Томмазо, ты зря ищешь манускрипт здесь — я его надежно спрятал, — спокойно, с чувством превосходства произнес Никколо. — Вместо того чтобы беситься, успокойся и сядь. Ведь я могу помочь тебе завоевать Катарину Ландриано-Сфорца — не могу смотреть, как ты сохнешь по ней!

Томмазо, тяжело дыша, оставил поиски и недоуменно уставился на брата.

— Что ты сказал?!

— Ты едешь в Рим — не пройдет и месяца, как она окажется в твоих объятиях! Дух ночи может быть не только демоном смерти, но и искусным соблазнителем. Предоставь это мне и спокойно поезжай в Рим. Хотя для нас обоих было бы лучше, если бы мы жили рядом, в Ломбардии. Сила и возможности, которые мы обретем благодаря этой рукописи, помогут нам подняться на невиданные высоты!

— Послушай, брат Никколо! Эта рукопись чрезвычайно опасна и принесет смерть нам обоим — пока не поздно, дай мне ее уничтожить! — В ушах Томмазо вновь зазвучал предсмертный злорадный смех Арджиенто.

Никколо лишь покачал головой, а в памяти Томмазо всплыла недавняя сцена, когда его унизила Катарина, и он сдался, пылая одновременно любовью и обидой.

 5. Рим. 1477 год

— Nето satis credit tantum delinquere, quantum Permittas[15]. — На губах Папы заиграла улыбка, но взгляд был отчужденным.

Томмазо похолодел, не зная, как истолковать эти слова.

Он уже три месяца находился в Риме, и это была не первая аудиенция у Папы Сикста IV. Вначале ему пришлось передать немало подарков церемониймейстеру папского двора Агостиньо Патризи, чтобы предстать перед святым отцом, конечно же, не с пустыми руками — чудесный старинный золотой перстень с громадным бриллиантом, стоивший кучу дукатов, вернул расположение Папы. Этому способствовал и рассказ о том, что он не раз был на волосок от смерти, выполняя поручение Папы в Базеле. Свои злоключения Томмазо немного приукрасил, искусно вплетая в повествование вымышленные опасности. Скорбно опустив голову, он рассказал об уничтожении рукописи, сожалея, что не смог в полной мере выполнить указания его святейшества. Папа весьма благосклонно воспринял рассказ, лишь поинтересовался, почему он так надолго задержался в Ломбардии у покойного герцога Миланского. Томмазо пояснил, что чуть было не оказался на виселице в Павии, но был помилован герцогом.

— Вы же знаете, святой отец, что покойный герцог — мир его праху! — был человеком непредсказуемым, и, зачем ему потребовалось меня держать при себе, мне так до сих пор и неизвестно. — И Томмазо, словно в недоумении, развел руками.

Папа удовлетворился столь невразумительным ответом и повел речь о новом поручении — поездке в графство Форли, которым так неразумно правило семейство Орделаффи[16]. Томмазо понял намек Папы. На следующий день он отправился в Форли и вскоре докладывал Папе, что в графстве назревают серьезные беспорядки, с которыми может справиться лишь крепкая рука, но не нынешний правитель. И на этот счет у него появились некоторые мысли.

— Графу Джироламо Риарио будет полезно узнать твои соображения. Отправляйся к нему и расскажи все как есть, ничего не утаивая.

Томмазо послушно преклонил колени перед понтификом, а его сердце сильно забилось от предвкушения возможной встречи с Катариной.

Франческо делла Ровере, выходец из нищей семьи, ставший шесть лет тому назад Папой Сикстом IV, без стеснений продвигал на самые высокие поста родственников, открывал им путь к богатству и власти. Из тридцати четырех кардиналов, назначенных Папой, шесть были его ближайшими родственниками, а остальным пришлось заплатить огромные суммы за кардинальскую мантию. При нем расцвела торговля церковными должностями — симония. И вот простой кондотьер, командир наемников, стал графом, получив этот титул благодаря женитьбе на Катарине Сфорца и тому, что он был племянником Папы. Ходили слухи, что Пала особо благосклонен к Джироламо из-за того, что тот на самом деле его сын. Томмазо не сомневался — княжество Форли Папа наметил передать во владение Джироламо. Его душу испепеляла ненависть к этому выскочке, отобравшему у него любимую лишь благодаря своим родственным связям с Папой, но, тем не менее, он отправился выполнять указание понтифика.

Джироламо встретил Томмазо в своем палаццо довольно приветливо, внимательно выслушал, по ходу рассказа задавая конкретные вопросы и высказывая дельные замечания. Томмазо, незаметно наблюдая за свежеиспеченным графом, кроме ненависти к нему почувствовал и зависть: Джироламо было чуть больше тридцати лет, он имел приятную, не лишенную мужественности внешность, обладал тонким умом и был известен как опытный военачальник. Невольно сравнивая себя с ним, Томмазо с горечью отметил, что во многом проигрывает ему, а главное — в возрасте.

Джироламо, не зная, какие мысли бродят в голове гостя, представил ему свою жену — Катарина вспыхнула персиковым румянцем, неожиданно увидев в своем доме Томмазо, и едва справилась с волнением. Томмазо остался отведать предложенных угощений. В душе он ощущал некое злорадство, понимая, как неспокойно на душе у молодой женщины. Ее супруг, наоборот, проникся доверием к гостю, которого рекомендовал сам Папа как очень дельного человека, умеющего выполнять деликатные поручения, не боящегося измазаться в крови. Поэтому он вскоре подключил Томмазо к разработке плана присоединения Форли к своим владениям.

Теперь Томмазо бывал в палаццо Джироламо Риарио почти каждый день и всякий раз виделся с Катариной, внешне безучастной, но ему казалось, что внутри нее бушует буря. Однако и для него эти встречи не проходили бесследно — ночами он мучился, лежа без сна, представляя, как Джироламо и Катарина предаются любовным утехам. Его трясло, словно в лихорадке, бросало в пот от бессилия что-либо изменить. А на следующий день он вновь отправлялся в палаццо, мучая себя и ее. Он понимал, что это не может продолжаться долго и должно чем-то закончиться.

Однажды ранним утром в его дом, расположенный недалеко от моста Святого Ангела, в районе, носящем название Малая Флоренция, мальчишка-оборванец принес записку, написанную женским почерком. Ему назначалось свидание в полдень на западном берегу Тибра. Томмазо ни на миг не сомневался, что отправителем этого письма могла быть лишь Катарина. Он не знал, что она задумала на этот раз, но без колебаний отправился на встречу. Его путь пролегал по опрятной виа Канале, на которой стояли чистые и ухоженные дома выходцев из Тосканы, до того места, где Флорентийский мост соединял берега Тибра. Оттуда тянулась прямая дорога к Трастевере, району узких и грязных улочек, расположенному на восточном холме Яникул, названному так в честь двуликого бога Януса. По преданиям, на этом холме был распят апостол Петр, здесь же находилась одна из старейших базилик Рима — Санта Мария Трастевере, где на обратном пути решил помолиться Томмазо.

Дом, указанный в записке, был ничем не примечателен и почти не отличался от рядом стоящих домов, разве только тем, что производил впечатление заброшенного.

На стук Томмазо никто не ответил, но двери оказались не заперты, и он вошел внутрь. В доме царила тишина, а слой пыли на мебели указывал, что здесь давно никто не живет. Обследовав первый этаж и никого не обнаружив, Томмазо поднялся по скрипучей лестнице наверх. И тут плохие предчувствия охватили его — он словно стряхнул пелену, застилавшую его сознание. Почему он решил, что записка написана Катариной? Этот дом не похож на уютное гнездышко для встреч, влюбленных, а больше напоминает ловушку, куда его заманили, чтобы лишить жизни. Катарина в прошлую встречу дала понять, что она весьма довольна своим положением и ничего менять не собирается. Томмазо в ярости с силой стукнул рукой в перчатке, сжатой в кулак, по стене: «Какой же я болван! Чем я, старый, глупый и бедный, могу привлечь юную девушку, имеющую все: богатство, молодого мужа, положение и виды на еще более прекрасное будущее? Немедленно прочь отсюда!»