Сергей Пономаренко – Проклятие рукописи (страница 10)
Томмазо застыл, не зная, как реагировать на это, ведь он дал слово только отвечать на вопросы. Или это был скрытый вопрос, облаченный в стихотворную форму?
— Мне кажется, что печаль поселилась в вашем сердце, сеньор. Вы можете мне рассказать о ее причинах?
Томмазо мог отдать голову на отсечение, что голос принадлежит Катарине.
— Я болен. — Томмазо был краток, хотя множество слов рвались из груди подобно извержению вулкана. Но с ним играли в непонятную для него игру. Ведь Катарина видела, что он не сводил с нее взгляда в церкви, и разговор при последней встрече… Какие вопросы еще нужны? И зачем эта нелепая таинственность, если она сама захотела его видеть?
— Я знаю хорошего врача, специалиста по травам. — Голос женщины прозвучал сочувственно.
— Amor non est medicabillis herbis[13]. — Томмазо нарочно ответил словами Овидия.
— Судя по вашему печальному виду, вы несчастливы в любви. Почему? Ваша дама сердца не ответила взаимностью?
— Вы правы, сеньора, к тому же она вышла замуж за другого.
— А может, у нее не было иного выхода и теперь ее тело принадлежит другому, а сердце — вам?
— Тогда мне жаль себя и жаль ее. Ни она, ни я никогда не испытаем любовь во всем ее великолепии.
— По странной случайности я знаю вашу даму сердца. Не давно у меня с ней был разговор, и она попросила меня утешить вас.
— Каким образом? — Томмазо горько рассмеялся.
— У нас, женщин, есть много способов для этого. При близьтесь ко мне — я хочу снять боль с вашего сердца.
Томмазо встал, приблизился к балдахину, не зная, что де чать дальше. Показалась девичья рука, жестом поманившая его. Он подошел и одним движением распахнул занавеси.
Катарина, а он не сомневался, что это была она, хотя ее лицо скрывала маска, полулежала, опираясь спиной на множество бархатных подушечек, одетая в полупрозрачный наряд арабской танцовщицы, открывавший обозрению все прелести ее юного тела. Она жестом показала, чтобы он приблизился и возлег рядом на ложе. Он попытался что-то сказать, но она рукой закрыла ему рот, а после этого наградила страстным поцелуем, от которого Томмазо совсем потерял голову. Он начал обнимать ее, покрывая тело горячими поцелуями, не веря своему счастью.
— Катарина, я необыкновенно счастлив… — прошептал он, помогая девушке освобождаться от одежды. — Я так люблю вас..
— Magma res est amor[14], — послышался за его спиной голос Катарины. — Вам нужна не любовь, а обладание телом!
Томмазо сорвал с лица лежащей девушки маску и застонал от боли, пронзившей сердце, когда увидел улыбающуюся незнакомку. Он соскочил с ложа и стал приводить в порядок одежду, боясь встретиться взглядом со стоящей рядом Катариной.
— Как вы могли подумать, что я, замужняя дама, буду себя вести, как гетера?! — разгневалась Катарина. — Принять за меня эту девицу!
— Я был ослеплен… Слышал ваш голос… — пытался оправдаться Томмазо.
— Вы в самом деле слепы и глупы! — зазвенел голос Катарины. — Но я узнала цену вашим словам! Услуги этой гетеры оплачены — за целую ночь, так что приятного времяпрепровождения!
Незнакомка потянулась было к Томмазо, но он грубо оттолкнул ее.
— Сеньора Катарина, чем я могу…
— Ничем… Я хотела вас увидеть совсем по другому поводу, а этот спектакль придумала уже здесь… Мой муж проговорился, что Папа Сикст IV крайне зол на вас — вы не справились с каким-то его заданием, а кроме этого, надолго задержались у герцога.
— Я, по сути, пленник герцога.
— Представьте, я этого не заметила. Насколько я помню, вы довольно свободно перемещались по городу и за его пределами. Цепей на вас не было.
— Есть то, что держит крепче цепей.
— Это ваши дела, сеньор… Я лишь хотела предупредить: не спешите ехать в Ватикан к Папе — это грозит большими неприятностями. Вот и все. Я вас покину — можете продолжать развлекаться. — Катарина направилась к выходу.
Томмазо последовал за ней, что-то лепеча в свое оправдание.
— Алессандра, займи своего клиента — или тех денег, что я тебе заплатила, недостаточно? — через плечо презрительно бросила Катарина, выходя.
Томмазо вновь грубо оттолкнул девушку, пытающуюся удержать его в комнате.
— Сеньор, прошу оставить меня в покое, чтобы мне не пришлось прибегнуть к помощи герцога, — холодно произнесла Катарина, следуя по коридору со служанкой, приведшей его сюда. — Мне надо отдохнуть — завтра утром я возвращаюсь в Рим, к мужу.
Глаза Томмазо застлала красная пелена — только теперь до него дошло, что над ним, его чувствами посмеялись — жестоко и беспричинно. В груди стало пусто — словно сердце не выдержало всего этого и покинуло тело.
«Необходимо ехать в Рим — я слишком задержался здесь. Предупреждения Катарины — всего лишь слова, если бы она хотела мне добра, то не посмеялась бы так немилосердно. Поручение Папы я выполнил — чернокнижник мертв, а, следуя приказу герцога, я сообщил в Ватикан, что рукопись уничтожена. Жаль, что мне можно будет уехать отсюда, только когда Никколо закончит работу над рукописью Папы Сильвестра II, а бегство невозможно».
На следующий день Томмазо оказался в свите, сопровождающей герцога в собор Святого Стефана. Вокруг собора и внутри собралось множество горожан, так что слугам герцога пришлось силой прокладывать дорогу Галеаццо Марии, плашмя нанося удары мечами в ножнах. Вокруг гудела толпа, раздавались приветственные крики и вопли негодования. Перекрывая шум, звонкоголосый церковный хор затянул «Sic transit gloria mundi».
Неожиданно в ноги герцогу бросился юноша, держа в руках какой-то свиток, видимо прошение. Галеаццо Мария оста новияся, не скрывал недовольства, но не принять прошение в такой праздничный, святой день он не мог. В тот же миг с двух сторон к нему метнулись темные фигуры, и Томмазо еще не разглядел, что происходит, а его рука уже начала искать на поясе меч, которого там не было.
Юноша, преградивший дорогу герцогу, все еще стоя на коленях, выхватил из свитка кинжал и вонзил тому в живот с криком: «Смерть тирану!» На Галеаццо Марию обрушился шквал ударов кинжалами с трех сторон, и, пока охрана при шла в себя и бросилась на помощь, тело герцога, пронзенное более двух десятков раз, рухнуло на землю.
Отважная троица, увидев, что цель достигнута и герцог мертв, стала отступать к выходу, нещадно коля кинжалами тех, кто становился на пути. Поднялась суматоха, паника, человеческое море, стиснутое стенами собора, забушевало не давая слугам герцога добраться до убийц, Томмазо все же удалось это сделать, он сбил с ног одного, а остальное сделала толпа, затоптав его. Но и остальным убийцам не удалось убежать — они были схвачены у выхода из собора.
Вскоре стали известны их имена: Джироламо Ольджатти и Карло Висконти. Юношу, который был затоптан толпой, звали Джованни Лампуньяни. Все трое были учениками старого учителя античной истории из университета, Кола Монтаны, сумевшего внушить им, что следует расправиться с герцогом тираном, как некогда сенаторы расправились с Цезарем Учитель рассчитывал таким образом восстановить в Милане Амброзийскую республику. Но убийство герцога не вызвало народных волнений, и, еще до того как его пришли арестовать, Кола Монтана принял яд. Убийц герцога повесили перед замком Сфорца, затем тела четвертовали и их части разбросали по всему городу.
По Милану ходили рассказы о знамениях, пророчивших близкую смерть герцогу, и о причине, по которой он пошел на службу в собор, не надев под одежду защитный панцирь, чем, возможно, мог бы спасти себе жизнь. «Панцирь под одеждой меня сильно полнит!» — вроде бы заявил герцог, рассматривая себя в зеркале перед выходом в город, и снял его.
Смерть герцога способствовала планам Томмазо отправиться в Рим, к Папе. Он поспешил на виллу и, к своему удивлению, застал там Бертольдо, вместе с Никколо старательно вычерчивающего на бумаге непонятные знаки.
— Оставь нас одних, — грозно обратился он к Бертольдо, после чего тот, сразу как-то сгорбившись и словно став меньше, спешно покинул комнату.
Томмазо проводил его недовольным взглядом: «Проклятый чернокнижник! По нему плачет костер в Риме. И если бы он не был так тесно связан с Никколо в последнее время, я ему с удовольствием это устроил бы. — Он тут же одернул себя: — В борьбе за чистоту веры с ересью и колдовством не должно быть ничего личного».
— Чем ты занимаешься? — раздраженно заговорил Томмазо. — Ведь герцог мертв и мы теперь свободны! Я еду в Рим, ты возвращаешься к семье, да и от должности библиотекаря в Павии тебя никто не освобождал.
— Хорошо, Томмазо. Езжай в Рим, а мы с Бертольдо отправимся в Павию завтра утром, — кротко согласился Никколо.
— Ты берешь с собой этого чернокнижника? — удивился Томмазо. — Этим ты ставишь под удар себя и свою семью — им рано или поздно займется инквизиция.
— Без него я не смогу закончить работу над манускриптом Папы.
От этих слов Томмазо остолбенел, а придя в себя, буквально взорвался:
— Герцог мертв! Уже не надо работать над проклятой рукописью и я ее отвезу в Рим, передам Папе, что давно должен был сделать. Ее там уничтожат — и следа не останется от этого колдовского манускрипта!
— Как думаешь, Томмазо, если бы Галеаццо Мария остался жив, а мы с Бертольдо успешно закончили работу над манускриптом, дав возможность герцогу повелевать духом Арбателем, чем бы он нас наградил? — вкрадчиво поинтересовался Никколо.