Сергей Поляков – Я помню (страница 2)

— В Блэкторпе. Я не помню. Но оно помнит меня.

Она коснулась стекла. Холод просочился в её пальцы.

— Они ждали. Ждали, пока я вспомню. И вот — письмо. Фотография. Мелодия. Всё — ключи.

— И ты пойдёшь?

— У меня нет выбора. Если я не пойду — они придут сюда. За мной. Как пришли за матерью.

Леви молчал. Он хотел сказать, что это безумие. Что метель играет с нервами. Что орган — галлюцинация. Но он слышал мелодию. И знал: Такие вещи не придумывают.

Он только спросил:

— А если ты не вернёшься?

Она посмотрела на него. В её глазах — не страх. Не решимость. А обещание.

— Я не вернусь. Я останусь. Потому что я — не та, кого они ждут. Я — та, кого они потеряли.

И в этот момент орган умолк. Метель вернулась, с новой силой, сбивая с ног невидимые деревья за окном. А в зеркале над камином — на мгновение — мелькнуло отражение, в котором у Эвелины не было лица. Только тень. И чёрные глаза, смотревшие изнутри.

Глава 2. Поезд, которого нет

Они выехали на рассвете, но рассвета не было. Только серая пелена за окнами, будто небо забыло, как быть светлым. Метель утихла, оставив после себя мёртвую тишину — снег, укатанный в лёд, деревья, скрюченные, как старухи, и дорога, ведущая в никуда. Воздух стоял, как в запечатанной могиле. Ни ветра, ни птиц, ни эха шагов. Только давление — будто земля притаилась, затаив дыхание перед чем-то неотвратимым.

Эвелина шла первой, не спеша, но и не колеблясь. В чёрном пальто, с сумкой через плечо, в которой лежала папка с вырезками, фотографиями и одной старой запиской, исписанной её собственным почерком, но написанной в сне. Её ноги будто помнили путь, которого она не знала, и каждый шаг звучал чётко, как удар по льду.

Леви шёл следом, с портфелем в руке — не потому что он нужен, а потому что руки должны что-то держать, когда внутри — пустота. Он остановился в десяти шагах от поезда, будто инстинкт кричал: не подходи. Поезд стоял на запасных путях, чёрный, длинный, с окнами, тусклыми, как глаза спящего зверя. На боку — выжженная цифра: 13, а под ней — маслянистый след, будто кто-то провёл пальцем по металлу, оставив грязный, липкий штрих. Ни названия, ни логотипа, ни номера. Только он — и тишина вокруг, слишком глубокая, чтобы быть естественной.

— Его здесь не было вчера, — сказал Леви, чувствуя, как голос звучит чужим.

— А теперь есть, — ответила Эвелина, не оборачиваясь.

Она не спорила. Не объясняла. Просто констатировала, будто это было законом, а не фактом.

Двери открылись сами — без звука, без скрипа, будто их ждали. Внутри вагон оказался не пустым, а стерильным. Сиденья из чёрной кожи, пол без пылинки, окна без отпечатков. Ни следов прошлых пассажиров, ни забытых вещей. Только два билета лежали на центральном столике — без фамилий, без маршрута. На них — печать: Блэкторп. Прибытие — 23:58. Дата — 31 октября.

— Сегодня 29-е, — прошептал Леви, чувствуя, как холод заползает под язык.

— Значит, мы приедем не вовремя, — сказала Эвелина, садясь у окна. — А в нужное время.

Она смотрела в стекло, где отражалась её фигура — и ещё одна, чуть дальше, в глубине вагона, стоявшая у двери, с опущенными руками и лицом, скрытым тенью. Леви не видел её. Но чувствовал — как будто кто-то дышит ему в затылок, как будто что-то смотрит сквозь него.

— Ты её видишь? — спросил он.

— Да.

— Кто это?

— Я не знаю. Но я ждала её.

Поезд тронулся без сигнала, без скрежета колёс. Просто сдвинулся с места, будто его потянули за ниточку, невидимую, но прочную. Они проехали мимо станции Харлоу-Филды — заброшенной, с разбитыми окнами и обвисшими проводами. На платформе стоял одинокий чемодан, открытый, пустой, с биркой: “Маргарет. Не терять. 1883”.

— Её здесь нет на карте, — сказал Леви, глядя в путеводитель.

— А Блэкторпа — тем более, — ответила Эвелина. — Он не для всех.

Она достала папку. Внутри — старые газеты, вырезки, фотографии. Все — о Блэкторпе. Все — с датами, разделёнными ровно на двадцать лет: 1843, 1863, 1883… до 2003 года.

— Что это? — спросил Леви.

— Исчезновения. Все — в октябре. Все — в туман.

— А в 2003-м — прекратились?

— Потому что жертва сбежала. И родила ребёнка. В Лондоне. В больнице Святого Варфоломея.

Она посмотрела на него.

— В октябре. В туман.

Леви почувствовал, как холод заползает под кожу.

— Ты…

— Да. Я — последняя.

В этот момент свет в вагоне мерцнул. На мгновение. И в полутьме все окна отразили не улицу, а церковь — старую, с облупленной штукатуркой, без колокольни, с приоткрытой дверью, будто кто-то только что вошёл… или вышел.

Орган заиграл. Тихо. Та же мелодия. Та, что слышали в доме.

Леви обернулся. В конце вагона стояла фигура. С опущенными руками. С тенью вместо лица.

— Эвелина…

— Не оборачивайся, — сказала она. — Они не любят, когда на них смотрят.

— Кто — они?

— Те, кто не умер. Кто не родился. Кто ждал.

Поезд въехал в тоннель, которого не было на карте, не было на путях, не было в природе. Стены — из сырого камня. На них — надписи, выцарапанные на языке, которого Леви не знал. Но Эвелина прочитала:

— “Они вернулись. Они в стенах.”

— Откуда ты знаешь?

— Я вспоминаю.

Свет погас. На долгие секунды. Только звук колёс. И дыхание. Два. И третье — где-то за спиной.

Когда свет вернулся, фигура исчезла. Но на сиденье, где она стояла, лежал чёрный деревянный крест с выжженной надписью: “Ты была обещана.”

Эвелина взяла его. Не дрогнув.

— Они боятся, — сказала она. — Потому что я не та, кого ждали. Я — та, кого они боялись.

Поезд вырвался из тоннеля. Перед ним — чёрное море, без волн. На утёсе — город. Дома, прижавшиеся друг к другу, как трусящие дети. Церковь — по центру. Без креста. С табличкой: “Святой Исаак. Орган играет каждый вечер. Вход — только для своих.”

Поезд остановился без тормозов. Просто — встал.

Двери открылись. На ветер. На солёный воздух. На запах древесного угля и мокрой шерсти.

Эвелина встала.

— Мы приехали, — сказала она. — Я вернулась.

Леви посмотрел на неё, на город, на церковь, на окно, где в отражении её лицо было не её.

— А если это ловушка?

— Это не ловушка, — сказала она. — Это возвращение. И я должна пройти до конца.

Она вышла. Он последовал за ней.

Двери закрылись. Поезд покатился назад — в тоннель, которого не было.

А за ними —город замер.Церковь приоткрыла дверь.И в тишине —