Сергей Поляков – Семь шагов круга (страница 2)

— Или боится, — Воротынцев подошёл к окну. За стеклом падал снег, размывая контуры города. На мостовой темнели следы чьих‑то каблуков — свежие, будто кто‑то только что прошёл. Или ждал.

Он прижался лбом к холодному стеклу. В голове крутились обрывки: символ, кольцо, запах спирта. Почему медицина? Почему лекции?

— Но одно ясно: убийца выбрал её не случайно. Символ — это послание.

Анна встала рядом. Их плечи почти соприкасались, но ни один не посмотрел на другого.

— Чьё послание? — тихо спросила она.

Воротынцев не ответил. В кармане он сжимал медное кольцо — то самое, снятое с пальца убитой. Оно было холодным, как лёд, но казалось, хранило тепло чьих‑то рук.

За окном снег продолжал падать, скрывая следы.

Глава 3. Свидетель

Трактир «У трёх мостов» дышал паром и людским теплом. Закопчённые окна едва пропускали серый утренний свет, а воздух был настолько густым от запахов жареного лука, прокисшего кваса и мокрого сукна, что казалось, его можно резать ножом. В углу гремели костяшками домино извозчики; их грубые шутки тонули в общем гуле — кто‑то спорил, кто‑то напевал под нос, кто‑то хрипло кашлял, выдыхая клубы пара.

У окна, отодвинутого от общей суеты, сидел Иван Дронов — грузный мужчина с рыжей, давно нечёсаной бородой и обветренным лицом, на котором застыло выражение усталой настороженности. Он грел руки о стакан чая, но взгляд его скользил по залу, будто искал выход.

Когда Воротынцев и Анна подошли и опустились на скамью напротив, Дронов поднял глаза. В них не было ни любопытства, ни желания помочь — только тяжесть, словно он уже знал, что этот разговор добавит ему новых тревог.

— Я же сказал: видел человека у набережной, — буркнул он, не дожидаясь вопросов. Голос звучал глухо, будто из‑под толстого одеяла. — Высокий, в пальто с меховым воротником. Шляпа надвинута, лица не разглядеть.

Анна достала блокнот. Её пальцы, тонкие и бледные на фоне потрёпанной обложки, замерли над чистой страницей. Она не торопила — ждала, пока извозчик соберётся с мыслями.

— Во что был обут? — спросила она мягко, но настойчиво.

Дронов нахмурился, потёр подбородок, вспоминая. Его глаза на мгновение затуманились, будто он снова стоял на той набережной, в холодном тумане, где воздух вдруг стал тяжёлым, а лошадь занервничала.

— Сапоги. Чёрные. И… кажется, на правом каблук скошен. Я заметил, когда он шаг сделал. Будто подбивка отлетела или так сшили. — Он помолчал, потом добавил тише: — Странный шаг был. Не как у наших.

Воротынцев достал свой блокнот, но не спешил записывать. Он смотрел на Дронова, пытаясь уловить не только слова, но и то, что оставалось между ними.

— А походка? — уточнил он. — Опишите подробнее.

— Твёрдая. Как у военного. Но не солдат — слишком плавно двигался. Не торопился, но и не медлил. Будто знал, куда идёт. И ещё… — Дронов запнулся, будто не решаясь произнести. — Он не оглядывался. Ни разу. Как будто был уверен, что его не догонят.

Анна быстро черкнула несколько строк. Её взгляд скользнул по лицу извозчика — он избегал смотреть ей в глаза, будто стыдился чего‑то.

— Вы сказали, он уходил к Поцелуеву мосту. Куда дальше? — спросила она.

— Не видел. Я остановился, потому что лошадь занервничала. Она вдруг всхрапнула, начала пятиться. Я думал, зверь какой‑то выскочил, но нет… — Он снова замолчал, сжимая стакан так, что костяшки побелели. — Воздух стал… тяжёлый. Как перед грозой, только без ветра. Я сошёл с пролётки, подошёл ближе… вот тогда и заметил тело.

В зале на мгновение стало тихо — мастеровые замолчали, кто‑то громко звякнул кружкой. Дронов вздрогнул.

Воротынцев положил на стол рубль. Металл звонко ударился о дерево, и этот звук будто разорвал нависшее молчание.

— Если вспомните ещё что‑то — найдите меня на Литейном, дом 24.

Выйдя на улицу, Анна поежилась. Морозный воздух обжёг лёгкие; снег хрустел под ногами, будто битое стекло. Где‑то вдали завыла собака — протяжно, тоскливо. Звук висел в воздухе, как незаданный вопрос.

— Скошенный каблук — это след. Но мало, — сказала она, застёгивая воротник пальто. Её дыхание вырывалось белыми клубами, растворяясь в сером утре.

— Достаточно, чтобы начать, — Воротынцев взглянул на часы. Бронзовая стрелка застыла на без десяти девять. — Поедем в Университет. Проверим, какие лекции посещала Елизавета Андреевна.

Он двинулся вперёд, но Анна задержалась на секунду, оглядываясь на трактир. Окно, за которым они сидели, было мутным от пара и копоти. Ей показалось, что за стеклом мелькнул силуэт — тот самый, высокий, в пальто с меховым воротником. Она моргнула — никого.

Только тень. Или воспоминание.

— Идём, — позвал Воротынцев.

Она поспешила за ним. Снег продолжал падать, скрывая следы. Ветер принёс запах дыма и далёкого печного тепла. Где‑то за поворотом скрипнули полозья — кто‑то ехал, не торопясь, будто знал, что время ещё есть.

День только начинался.

Глава 4. Второй случай

Петроград, 15 января 1915 года.

Воротынцев проснулся от настойчивого стука в дверь. За окном ещё не рассвело — лишь бледная полоска на востоке пробивалась сквозь пелену тумана, окрашивая крыши в призрачно‑розовый. Он потянулся к часам на тумбочке: стрелка застыла на без четверти пять. Кто в такую рань?

Накинув халат, он прошёл через тёмную гостиную, ощупывая стену в поисках выключателя. Лампочка под потрёпанным абажуром вспыхнула, бросив на пол рваную тень. Воротынцев отворил дверь.

На лестничной площадке стояла Анна. В руках — смятый конверт, пальцы побелели от напряжения. Лицо бледное, губы дрожат, будто она сдерживала крик.

— Аркадий Ильич… — её голос звучал глухо, словно из‑под воды. — Ещё одно тело.

Он молча кивнул, давая знак войти. Закрыл дверь, повернул ключ в замке — будто этим можно было удержать ночь снаружи.

— На Васильевском, в переулке у Биржевой линии, — продолжила она, не снимая пальто. — Мужчина, чиновник из Министерства путей сообщения. Тот же символ на груди.

Воротынцев зажёг лампу. Пламя дрогнуло, отбросив на стену рваные тени, будто кто‑то шевелился в углах. Он сел на край стола, скрестив руки.

— Кто обнаружил?

— Дворник. Сказал, что шёл на обход в пять утра и… — Анна сглотнула, взгляд скользнул к окну, где туман плотным одеялом окутывал улицу. — Он лежал в луже. Не воды. Крови.

В комнате повисла тишина. Только часы тикали — слишком громко, будто торопили время. Тик‑так, тик‑так. Воротынцев поймал себя на том, что считает удары.

— Описание? — он уже натягивал сапоги, не глядя на Анну.

— Сорок три года, Николай Иванович Стрельников. Женат, двое детей. Никаких явных следов ограбления. Но… — она запнулась, сжимая конверт так, что бумага захрустела. — На этот раз символ не просто вырезан. Его обвели чем‑то красным. Как будто… подкрасили.

Аркадий замер у двери, рука на ручке.

— Подкрасили?

— Да. Словно хотели, чтобы мы его заметили.

Переулок утопал в тумане. Фонари горели, но свет тонул в серой мгле, словно его поглощала сама атмосфера. Каменные стены домов казались выше, а арки — темнее. Воротынцев шагнул к телу, стараясь не наступать в тёмную лужицу у ног мертвеца. Запах железа ударил в нос, но под ним — что‑то ещё. Химическое.

Стрельников лежал на спине, глаза широко раскрыты, будто видел что‑то за пределами этого мира. На пальто — аккуратная прорезь на груди. И вокруг неё — алый ободок, будто нарисованный кистью. Линия ровная, почти идеальная.

— Это не кровь, — пробормотал Воротынцев, приглядываясь. Он наклонился ближе, вдыхая едва уловимый аромат. — Слишком яркая. И запах…

— Краска, — выдохнула Анна, доставая лупу. Она провела стеклом по краю рисунка. — Масляная. Свежая. Ещё не успела полностью схватиться.

Полицейский, дежуривший у тела, кашлянул, переступая с ноги на ногу. Его дыхание вырывалось белыми клубами.

— Мы оцепили место, но… никто ничего не видел. Тут глухо, только склады да конторы. Утром рабочие придут — может, кто и вспомнит что‑то.

Воротынцев провёл пальцем по краю раны. Кожа была разрезана с хирургической точностью — даже ровнее, чем у Елизаветы Андреевны. Он учился, — пронеслось в голове. Первый раз — проба. Второй — уже увереннее.

— Он выбирает жертв не случайно, — сказал он тихо, поднимаясь. — Это ритуал. Первый — женщина, второй — мужчина. Кто следующий?

Анна вздрогнула, обхватив себя руками.

— Вы думаете, будет третий?

Он не ответил. Взгляд упал на ботинок Стрельникова. Правый — с чуть скошенным каблуком. Точно как у человека, которого видел извозчик.

Они вернулись в кабинет на Литейном. За окном моросил снег, смешиваясь с туманом. Капли стучали по стеклу, будто кто‑то тихо барабанил пальцами. Анна разложила фотографии тел рядом с вырезками о символе. Её руки дрожали, когда она выравнивала снимки.

— Почему краска? — она провела рукой по лицу, оставляя на щеке след от чернил. — Зачем ему это?

Воротынцев сидел у карты, отмечая места убийств красными точками. Мойка и Васильевский — далеко друг от друга. Но если провести линию… Треугольник, — подумал он. Или стрелка?

— Он выбирает жертв не случайно, — повторил он, глядя на карту. — Это ритуал. Первый — женщина, второй — мужчина. Кто следующий?