Сергей Покровский – Охотники на мамонтов (страница 9)

Это была Иза. Когда-то она была первая красавица в поселке Серых Медведей. Теперь она постарела и обрюзгла. На ходу она качалась, как утка, но это не мешало ей ловко преодолевать все трудные повороты и крутые спуски.

— Возьми! — скомандовал Куолу, указывая на мясо.

Иза послушно взяла куски и засеменила назад к землянке.

Опять Куолу

Три дня продолжался пир победителей. После долгого поста люди с жадностью глотали мясо. Еда начиналась с утра и тянулась до вечера. На другой день начали прибывать люди из племени Красных Лисиц.

Первыми пришли охотники и старшие подростки. Девушки и дети немного позднее. После всех доплелись матери с грудными ребятами, под охраной более сильных стариков. Старухи и слабые старики не пришли. Они остались дома и ждали, когда им принесут остатки еды.

За ночь трупы остыли и потому сырого мяса уже никто не ел. На берегу горели костры. Женщины раскладывали на угольях нарезанные ломти или вертели над огнем большие куски, надетые на палки. К вечеру второго дня Чернобурые настолько были сыты, что ели уже лениво. Больше лежали около костров, черпали воду из реки берестяными черпалками и пили медленными глотками. Зато Красные Лисицы торопились наверстать упущенное.

Гонцы Ао и Улла не стали есть со своими. Они направились прямо к оленю Уаммы и Баллы. Их встретили веселыми криками приветов. Глаза Ао прежде всего искали Канду. Она сидела на этот раз не с матерью, а недалеко, вместе с другими девушками, возле тушки маленького олененка. Канда улыбнулась при виде молодых охотников. Глаза ее блестели, а на лице пылал яркий румянец.

От солнца с южной стороны побежала по реке золотая дорожка. Был полдень, когда из-за кустов внезапно появился рядом с крайним костром Уаммы волосатый человек. Он был в меховой безрукавке, в меховых штанах, с сумкой и коротким копьем в руке. Тупу-Тупу первый узнал его:

— Куолу!

Все заволновались. Что ему нужно? Куолу боялись, его никто не любил. Да и за что было любить? Он был «юсора», колдун. На что ни взглянет, все ему надо.

— Я—«юсора»! Что захочу, то и сделаю! Захочу — пошлю удачу; захочу — огненную болезнь!

Впрочем, наше слово «колдун» не совсем передает слово «юсора».

Что такое колдун для людей, живших в это отдалённое время? Колдовали тогда все. Колдовал каждый охотник, заклиная словами, обрядами и танцами дичь, которой он хотел овладеть. Колдовала Мать-матерей, охраняя заговорами жизнь и благополучие своего поселка. Колдовала каждая мать, оберегая здоровье своих детей. Но их не называли колдунами. Их действия и слова имели в виду общее благо племени или рода. Матери бормотали заговоры у порога своих землянок, чтобы защитить ее от беды.

Другое дело колдун — «юсора». Он был отщепенец. Он жил вне рода, вне общины. Цель его колдовства была корыстна. До общины ему не было дела. Он хотел одного: запугать, отуманить, навести ужас на соседей, чтобы заставить их себе служить. Даже если он жил в поселке, он был один против всех и сам по себе. Магические действия его устрашали темную мысль дикарей и подчиняли их его воле. Детское легковерие помогало ему этого достигнуть, и он легко держал их в руках, чтобы жить дармоедом и питаться на чужой счет. Он пугал, потому что на страхе окружающих строил свое могущество и свое благополучие паразита.

Таков был Куолу.

Поклонение кружило ему голову. Он привык брать все, что ему нравится. Отчего не брать, если дают? Куолу брал не только еду, но и украшения, одежду, оружие и разные вещи. Не раз случалось, что он подстерегал в лесу или возле реки молодых женщин и девушек и уводил их силой в свою землянку. Он запугивал их своими кривляниями и угрозами напустить на них смерть. Кроме старой Изы, он держал у себя молодых жен и заставлял их работать.

Все вскочили на ноги, когда он подошел к Уамме. Жадно разглядывая распластанную на земле тушу, колдун молча стал у костра. Ни привета, ни ласковой улыбки! Людей, к которым он пришел, он считал недостойными своего внимания.

— Мяса! — бросил он свысока, сел на камень и чванно развалился.

— Куолу послал оленей! — прибавил он, когда Уамма, надев на острую палку свежий кусок мяса, начала обжаривать его на угольках.

Волнение быстро разлетелось по лагерю. Люди переставали есть. Все робко смотрели на колдуна. Те, кто его особенно боялся, отходили подальше. Иные знали, что Куолу на них сердится. Другие — просто из осторожности. Матери подзывали к себе ребят и сажали их так, чтобы заслонить их от опасных взглядов. Некоторые из молодых матерей подхватили ползающих малышей и, прижимая их к себе, быстро удалились в свои землянки.

Сама Каху, сидя в отдалении у костра стариков, очертила около себя охраняющий круг и зашептала магические слова. Куолу зорко оглядел лагерь и самодовольно усмехнулся.

— Боятся! Чего боятся? В гости пришел!..

Насмешливая гримаса скривила его губы. Он сидел как раз против Ао. Приземистый, с крепкими плечами, с длинными, цепкими волосатыми руками, он в свое время был, вероятно, очень силен. Но заплывшая шея, толстые щеки и сиплое дыхание указывали на то, что сытая, ленивая жизнь уже наложила на него неизгладимую печать. Бороду и усы он выщипывал, и только несколько седых щетин торчало у него на подбородке. Но длинные кудрявые волосы на голове были еще черны. И, казалось, целая плотная копна спутанной шерсти шапкой надвигалась ему на лоб. Целых три ожерелья спускалось на его грудь. Одно было сшито из белых песцовых хвостов, другое — из просверленных молодых зеленых шишечек ели, третье — из раковин речных ракушек.

Вдруг он оглянулся и увидел сидевших недалеко молоденьких девушек. Безусый рот его осклабился в улыбку, а глаза заблестели из-под нависших бровей.

— Ха! — засмеялся он вдруг грубым смехом.

Он сделал движение, как будто хотел встать. Но в это время Уамма подала ему на палке большой кусок обжаренного мяса. Куолу протянул руку, понюхал кусок и вдруг вцепился в мясо крепкими зубами. Жадность была сильнее всех остальных его чувств. Пока он жевал, чавкая, горячую оленину, еще красную и сочную внутри, Уамма бросила тревожный взгляд на Канду. Покосившись выразительно на колдуна, она помахала рукой, делая знаки, чтобы она удалилась.

Девушки вскочили и потащили за собой застыдившуюся Канду.

Колдун заметил это и нахмурил брови.

— Зачем махала? — с досадой сказал он. — Не съем!..

Девушки боязливо оглядывались на ходу. Дойдя до устья оврага, свернули в него и бегом пустились к землянкам поселка.

Куолу ел кусок за куском. Уамма едва успевала поджаривать ему новые порции. С тех пор, как скрылись девушки, он не обращал больше ни на кого внимания. Казалось, он весь ушел в еду. Вокруг него лагерь продолжал понемногу пустеть.

Люди один за другим поднимались со своих мест и исчезали. Некоторые заходили в кусты и прятались в их чаще. Другие скрывались за крупные известковые глыбы и потом, пригнувшись, ползком пробирались к оврагу.

Куолу, казалось, не замечал этого или делал вид, что не замечает. Вдруг он икнул, бросил недоеденный кусок и поднялся с камня.

— Сыт! — сказал он и еще раз громко икнул.

Он снял висевший у него за плечами меховой мешок и протянул Уамме. Тупу-Тупу всунул в мешок задний окорок оленя. Куолу закинул мешок за спину, покряхтел и вдруг внимательно стал разглядывать Баллу. Молодая женщина смутилась и стала медленно пятиться к кустам.

Колдун опять нахмурил брови.

— Подойди! — рявкнул он.

Балла ни жива - ни мертва подошла ближе. Колдун указал рукой на ее перламутровое ожерелье. Балла послушно сняла его и протянула колдуну.

Колдун брякнул ожерельем и надел на шею.

— Хорошо будет? — спросил он Баллу, громко засмеялся и зашагал по тропинке, откуда пришел.

Люди провожали его молчаливым взглядом, пока коренастая фигура его не скрылась за береговыми кустами. Долго еще пирующие сидели молча и никак не могли притти в себя. Всем было и тяжело и жутко. Наконец, Каху подымила веткой можжевельника в ту сторону, куда ушел колдун.

— Ушел, — сказала она. — Ешьте и пейте! Теперь не вернется!

Все вздохнули с облегчением. Но прежнего веселья больше уже не было.

Вурр

К вечеру начал накрапывать дождь. Тучи бежали с северо-запада и несли с собой сырость и холод. Гости и хозяева поселка разбрелись ночевать по землянкам. Старики улеглись поближе к жаркому очагу, где неугасимо пылал Родовой огонь племени.

На четвертый день стали прятать остатки добычи в глубине оврага.

В этот год зима была вьюжная. В овраге все еще таяли остатки снега. Навалило столько сугробов, что в конце зимы весь овраг был засыпан почти доверху.

Весь день мужчины снимали шкуры, потрошили оленей и на длинных жердях переносили приготовленные туши с отрубленными ногами в снег. Всех оленей перенести все-таки не смогли. Пять и еще пять остались лежать на берегу. Когда солнце зашло, холодный туман, поднявшись от реки, покрыл берега и всю низкую пойму. Впрочем, и днем было так холодно, что мясо было еще совершенно свежее.

Как только ушли люди, сейчас же из кустов начали появляться песцы. В летних шкурках они были мало пушисты и потому казались гораздо меньше, чем зимой. Они были похожи на маленьких тонконогих собачек.

Осмотревшись подозрительно кругом, песцы принялись за сытную еду. Целых оленей они не трогали, но с удовольствием подбирали недоеденные куски, грызли разбитые камнем кости и по самые уши втыкали морды в мягкие кучи внутренностей и пахучих кишок.