Сергей Покровский – Охотники на мамонтов (страница 6)
Когда женщины принесли рыбу, старухи отвернулись и сердито зашамкали беззубыми ртами. Некоторые плевались.
Фао, самый старый из дедов, сгорбленный, но высокий, поднялся во весь рост и свирепо замахал кулаками. Серые глаза грозно сверкнули из-под мохнатых бровей. Он вдруг рявкнул на всю землянку, словно большой медведь. Женщины с визгом выбрались наружу и начали торопливо жевать отвергнутую пишу.
Художник Фао
На другой день солнце встало золотое и яркое. Его лучи разогнали холодную дымку тумана над оврагом и кочковатым болотом. Но в землянках матерей долго не открывались входные заслонки. Вчерашняя еда только ненадолго утолила голод. В жилье стоял полумрак. Людям не хотелось подниматься со своих теплых постелей.
Потом начали плакать дети. Они были голодны. Матери сердились и шлепали малышей. Лучше всего было грудным: они были сыты материнским молоком.
Всех голоднее были старики и старухи. Они по очереди выползали наружу и долго вглядывались вдаль, прикрывая глаза костлявыми ладонями.
Когда же вернутся охотники?
Сама Каху вышла на площадку и пристально глядела через овраг. Потом она вернулась к очагу и поманила рукой Фао.
Когда он присел возле нее на корточки, она тихонько прошептала ему на ухо несколько слов и показала рукой на дверь.
В землянке Уаммы дети особенно раскричались. В это время кто-то сильно толкнул снаружи дверную заслонку, и она упала на пол. Через вход ворвался свет и холодный воздух.
Дети замолкли. Все испуганно оглянулись на входную дыру. В нее просунулась белая голова, и вслед за ней в землянку на четвереньках прополз дед Фао. Он огляделся вокруг своими красными и слезливыми от едкого дыма глазами и подошел к шкуре, на которой сидела рыжая Уамма. Фао похлопал ее ладонью по плечу, молча ткнул пальцем назад к выходу и молча выполз обратно.
Уамма быстро набросила на себя меховое платье и вышла за ним следом. В землянке Каху ярко горел огонь. Еловые сучья трещали и кидали вверх целые снопы искр. Это был не простой костер. Это был Родовой огонь, покровитель племени, податель тепла и света, защитник от тайных врагов и «дурного глаза».
Серый дым струей поднимался вверх и уходил через крышу в дымовую дыру. Она всегда была открыта настежь, остатки дыма клубились под стропилами потолка и висели над головами. Когда Уамма поднялась на ноги, едкая гарь начала щипать ее зеленоватые глаза. Она нагнулась и ползком приблизилась к очагу. Вокруг сидели бабушки. Одни из них были очень толстые, другие — тонки, костлявы и горбаты.
Мать-матерей Каху сидела посредине, на краю разостланного меха бурого медведя. Она молча показала рукой на медвежью шкуру.
— Плясать будешь! Оленем! — сказала она.
— Три матери! Три рога!
Уамма засмеялась и скинула с себя платье. Она улеглась ничком на шкуру и положила голову на колени Каху.
Подошел Фао. В руках он держал меховую сумку, из которой вытряхнул какие-то разноцветные комочки. Здесь была желтая и красная охра, белые осколочки мела и черные куски пережженной коры. Все это были краски первобытного художника-мага. Фао взял уголек и в несколько штрихов набросал на смуглой спине Уаммы фигуру самки северного оленя с закинутыми назад рогами, с вытянутыми в воздухе линиями ног. Готовый контур был подкрашен мелом и углем, и стало ясно, что художник изображает весеннюю окраску оленя, когда белая зимняя шерсть клочьями начинает выпадать и заменяется пятнами коротких и темных летних волос. В передней части груди Фао нарисовал продолговатое кольцо, закрашенное внутри красным. Это было сердце оленя, полное горячей крови. Копыта покрыты желтой краской, рога — бурой.
По знаку Каху Уамма поднялась. Старухи отвели ее за костер, так что рисунок был отчетливо виден всем, кто сидел в землянке.
— Тала! — сказала Каху.
— Тала, тала! — повторили за ней хором все остальные. Этим словом обозначали жители поселка оленью самку. Теперь Уамма была не Уамма. Она была «тала».
В рогатого зверя превратила ее художественная магия Фао и заклинание Каху. Первобытный человек во все времена отличался огромной силой воображения. Ему можно было внушить все. Он верил словам больше, чем глазам. Фантазия подчиняет его себе целиком. Действительность бледнеет перед ней, и самые глаза начинают видеть не то, что есть на самом деле.
В те далекие времена люди жили в наивной простоте первобытной культуры. Во сне они были во власти видений, а их дневные мысли часто были похожи на сны.
И с той минуты, как Уамма услышала слова Каху: «Ты тала! Ты самка оленя!», она сама стала чувствовать себя настоящей оленьей самкой. Она больше не улыбалась! Ведь олени не смеются. Она чувствовала, как на голове ее качаются тяжелые, ветвистые рога, а на ногах выросли твердые двойные копыта.
— Ложись! — сказала Каху. — Спи!
Уамма послушно улеглась ничком и зажмурилась. Два старика принесли оленью шкуру и накрыли ее, а впереди положили голову молодой важенки с шерстью и короткими рогами. Через полминуты Уамма уже спала и видела себя во сне оленем.
Каху назвала еще два имени: Балла и Огга.
Это были две другие матери; Фао был послан их звать к Родовому огню.
В поселке была еще другая группа землянок. Женщины этой группы имели особую родоначальницу и не считались сестрами матерей первой группы. Их звали «дальними». Это значит, что их дочери могли брать себе в мужья сыновей основной ветви и наоборот.
Огга была матерью из другой ветви Чернобурых. Балла была похищена из другого племени и жила вместе с Оггой.
Огга была маленькая и толстая женщина. Балла — стройная и худая. Огга была самая многодетная из матерей. Никто в поселке не мог сказать, сколько раз она рожала. Люди не знали числа выше пяти.
Балла была молодая и веселая. У нее был один только грудной ребенок. Она была из племени Вурров. Два года тому назад ее привел охотник Калли, и она осталась жить с Чернобурыми.
Фао расписал обеих женщин. Они были раскрашены так же, как и Уамма, и так же укутаны в оленьи шкуры. Всем трем, кроме того, надели на шею по священному ожерелью из оленьих зубов, а на пояс тонкий ремешок, к которому сзади привязали по короткому оленьему хвосту.
Магический танец
Главной заклинательницей племени была Каху. Трое матерей только исполняли ее волю.
По знаку Матери-матерей четыре старика вынесли на лужайку горящие сучья. На них извивались золотые змеи — дети Родового огня. Старики подожгли с четырех концов большую кучу валежника, сложенного- посреди поляны.
А кругом уже давно собралось все население поселка. Люди уселись двумя кругами. Внутри сидели дети. Кругом — матери, девушки и подростки. Из землянки вышла сутулая Каху. Она опиралась на толстую клюку. Белые космы волос падали на плечи. Голова и руки тряслись. Крючковатый нос нависал над губами.
Старики постлали перед костром три медвежьи шкуры, Каху уселась на средней, опустила голову и тихо забормотала непонятные слова.
Толпа затаила дыхание. Слышно было, как летали мухи.
Фао и другие старики вернулись в землянку. Скоро они вывели оттуда трех матерей. Они были окутаны оленьими шкурами. Головы их украшали пустые черепа с маленькими рогами молодых важенок. Фао подвел женщин к костру. Каху бросила в огонь связку сухого можжевельника. Пахучий дымок вместе с тучей блестящих искр взлетел на воздух.
Старики сняли с женщин шкуры и черепа и каждой из них вложили в руки по молодому рогу оленя. Одежду им заменяла теперь только живопись, которая их покрывала.
Каху и вслед за ней все остальные хлопнули в ладоши. Протяжный мотив заклинательной песни тихо поплыл над завороженной толпой.
Три матери, взявшись за руки, ходили кругом. Через каждые три шага они сгибались, опускали руки до земли и срывали пальцами травинки. Так изображали они, что олени пасутся.
Когда плясуньи оборачивались спиной, зрители видели нарисованные там фигуры. И все знали, что перед ними «талы» — рогатые важенки оленя.
Но вот Каху перестала бормотать. Фао помог ей подняться. Мать-матерей обвела по воздуху пальцем: это она окружила себя магическим кругом. Все вскочили на ноги. Старики и старухи, матери и девушки, подростки и маленькие дети сцепились в один хоровод.
Вне хоровода остались только три «талы» и сама Каху. Губы старухи продолжали шевелиться. В то же время она внимательно искала кого-то глазами. Из взрослых мужчин в хороводе участвовал только один. Это был Тупу-Тупу, искусник в обработке кремня и первый мастер-оружейник. Его копья и дротики были высшими образцами оружейного искусства. Но Тупу-Тупу был хром. Искалеченная нога делала его негодным для охоты.
Вдруг Каху протянула свою клюку и дотронулась до проходившего мимо Уа. Он был самый рослый из подростков. Руки и ноги его были стройны, а стан гибок, как молодая березка. Глаза его сияли, а на верхней губе слегка пробивался рыжий пушок.
Все остановились. Уа, густо краснея, вышел из круга. Каху подала ему палку с обугленным концом — магическое копье в обряде заклинания зверей. Теперь началась самая важная часть колдовства.
Хоровод снова задвигался. Женщины и девушки пели. Напев их был однообразен и дик. Они пели про то, как всходило солнце из-за синего леса, как вышли на болото три белые важенки — «талу» пощипать зеленой травы и сладкой морошки. Выходил тут из леса молодой Уа-охотник. В руках у охотника острое копье, во лбу у него меткий глаз, в сердце у молодца горячая кровь.