Сергей Покровский – Охотники на мамонтов (страница 5)

— Фью! — свистнул он на песцов.

Они отбежали на несколько шагов и с любопытством уставились на человека. Он свистнул еще раз. Но песцы остались на месте и продолжали его разглядывать. Тогда ему сделалось страшно.

— Может быть, это оборотни? Может быть, это колдуньи из враждебного племени Лесных Сов? Отчего они так пристально смотрят? Может быть, они хотят послать несчастье недобрым вражеским глазом?

Уа глядел на них со страхом. Лицо его вытянулось. Он уже начал пятиться поближе к землянке, как вдруг взгляд его упал на кучку белых камней, аккуратно уложенных направо от входа. Уа вспомнил, что это наговорные камни; над ними долго шептала сама седая Каху, Мать-матерей Чернобурых. Каждый из них был помечен черным углем.

Теперь Уа знал, что надо делать. Если кинуть в оборотня наговорным камнем, от оборотня пойдет дым: оборотень обернется туманом. Если же это настоящие песцы, они убегут.

Уа схватил один из магических камней и метко швырнул им в лисичек. Песцы взвизгнули тонкими голосами и опрометью бросились в кусты.

— Дыма нет! — решил Уа. — Не оборотни!

И он тихо засмеялся над своим испугом.

В землянке Уаммы

Уа был высок и строен. Если бы его спросили о его годах, он даже не понял бы вопроса.

Во-первых, он почти не умел считать. Если он хотел рассказать, что видел четырех зайцев, он загибал на руке четыре пальца. Всякое число больше пяти он называл просто «хоа», т. е. много. Да и во всем поселке Чернобурых никому и в голову не приходило считать года. Важнее было вот что: на верхней губе его уже показался рыжий пушок, а голос его начал грубеть и ломаться. В последний год он сильно вырос. Мускулы его рук и ног стали тверды и сильны.

Отрочество Уа подходило к концу. Он уже давно с нетерпением дожидался того дня, когда взрослые охотники позовут его в мужской дом. Ему дадут в руки боевое копье. Его примут в число охотников. Его станут брать с собой на поиски оленей, на охоту за бизонами, носорогами, а может быть, и за дикими лошадьми. Правда, ему придется немного пострадать. Он еще должен выдержать трудное испытание. Но этого он не боялся. Он сам готовился к этому «экзамену на зрелость». И не раз он потихоньку хлестал себя гибкой лозой по голой спине, чтобы уметь, не моргнув, переносить самую острую боль.

Он готов хоть сейчас на какие угодно муки, только бы получить право называться настоящим взрослым охотником.

А пока он еще мальчик. Он должен жить с сестрами и младшими братьями в материнской землянке, где было душно и жарко. Она была битком набита женщинами и детьми. В ней пахло дымом очага и людским потом. Здесь ютилось целых четыре семьи: семья его матери и трех ее сестер.

Возле матерей копошилась целая куча больших и малых ребят, от длинных подростков до грудных младенцев. Только у самой молоденькой тетки был один ребенок.

Под утро воздух спирался до того, что дышать становилось трудно. Люди начинали один за другим выползать наружу, чтобы подышать свежим воздухом, освежиться холодной водой.

Уа вприпрыжку сбежал в овраг и горстью стал черпать ледяную воду, выбегающую из-под снега. Несмотря на июньские дни, было почти морозно. С севера тянуло сырым и холодным ветром.

— Недаром старики говорят, — думал он, — что в той стороне Большой лед. Летом из-под него течет вода. Там родится много ручьев и потоков. И Большая река вытекает из ледяных ворот. Только это далеко, очень далеко. Ноги заболят, пока дойдешь до Большого льда.

Уа остановился возле ручья и задумчиво загляделся в ту сторону, откуда мчался сырой и холодный ветер.

— Бррр!..

Уа озяб и, дрожа от холода, прыжками помчался в гору. Он проворно нырнул в дверную дыру, которая была открыта настежь. Воздух теперь вливался в жилье не только через вход, но и через небольшое оконце над дверью. На ночь его обыкновенно затыкали заячьей шкуркой, но утром торопились открыть, чтобы прогнать духоту.

В землянке стоял тусклый утренний полумрак. Даже привычный глаз с трудом различал в нем фигуры людей и звериные шкуры, развешанные по стенам. На полу лежали толстые оленьи меха. Они служили постелями. Жилище внутри было похоже на внутренность большого шалаша или чума. Двускатная крыша посредине была подперта двумя крепкими столбами. К земляным стенам жилища прислонен частокол из еловых жердей. Для прочности их связывали лыками или гибкими прутьями ив.

В землянке все уже проснулось. Матери кормили грудью своих ребятишек. Кормили не только рожденных в этом году, но часто двух- и трехгодовалых. Кормилицам приходилось сейчас очень трудно. Уже два дня все люди поселка жили впроголодь. Запасов пищи не было. Дети хныкали и просили есть.

Матери удивлялись, куда пропали охотники-мужчины. Вот уже несколько дней, как они отправились за добычей, и никто еще не возвращался. Верно, забыли что их ждут, или охота была неудачной.

Начало лета было тяжелым временем. Ягод, орехов и грибов еще не было. Птичьих яиц стало гораздо меньше. Большая часть «чикчоков» — северных оленей — уже откочевала к северу. Если охотникам не удавалось овладеть какой-нибудь другой дичью, приходилось питаться кое-как. Женщины собирали поблизости съедобные травы и корешки. Подростки и девушки в поисках пищи уходили далеко от селений. Ходили гурьбой, чтобы не было страшно.

Уамма только что кончила кормить своего младшего, пятого по счету сына — Лаллу. Она завернула его в мех, сшитый из нескольких шкурок зайца-беляка, и всунула в меховой мешок. Лысая головка его торчала наружу. Розовый блинчик лица с пуговкой посредине и узкими щелками зажмуренных глаз казался матери милее всего на свете. Уамма подвесила мешок на ремнях к потолку у самой стены. Нехорошо, когда ребенок валяется на полу. На него недолго и наступить в тесном и темном жилье.

Лаллу не протестовал. Он привык к своему мешку. Он был сыт и потому закрыл веки и спокойно уснул в висячей люльке.

Уамма забросила руки за голову и стала закручивать пучком свои длинные золотистые волосы. На вид ей было около тридцати лет. Она была сильная, красивая и статная женщина.

Как и все матери, она была почти без одежды. Только длинная бахрома из лисьих, песцовых и волчих хвостов, подвешенных к меховому поясу, составляла что-то вроде короткой юбки вокруг ее стана. Другая такая же бахрома из хвостиков полевок и землероек охватывала ее крепкую шею.

Покончив с прической, она подошла к старшему сыну. Уа лежал, закутавшись в меха, и отогревал остывшие в овраге руки и ноги.

— Вставай, Уа! — крикнула она. — Рыбы в реке! Птицы на яйцах!

Она шлепнула его ладонью по спине и громко засмеялась. Мальчик вскочил на ноги, и по всему дому раскатился его громкий голос:

— Рыбы в реке! Птицы на яйцах!.. Хо! хо!

С десяток голосов откликнулось ему со всех концов. И скоро целая куча ребят, наскоро натянув на себя меховое платье, стала собираться на охоту. На поляне к ним присоединились дети из домов других матерей. Здесь детвора разделилась на две партии. Девочки-подростки отправились на опушку леса набрать съедобных трав, нарыть корешков и осмотреть гнезда птиц, если они им попадутся. Несколько мальчиков, завзятых специалистов отыскивать яйца, отправились с ними.

Другая ватага двинулась на берег реки. Это были самые старшие из подростков. Рыбная ловля требовала не только искусства, но и силы.

В те времена удочек еще не существовало. Рыбу добывали руками или рыболовным копьем. Острие такого копья делали из кости. Копьем можно было ловить только крупную рыбу, добыть которую было не так-то просто.

Старая Каху, Мать-матерей Чернобурых Лисиц, сама вышла, чтобы пошептать вслед и послать «добрый глаз» молодым охотникам и охотницам.

К полудню вернулись девочки. Они принесли ворох корешков и съедобных лишайников. В особом мешке были сложены молоденькие птенцы, найденные в птичьих гнездах. Яиц принесли мало, да и те были насиженные. Время кладок уже проходило. Всех запасов пищи было собрано не мало, но накормить все население поселка ими было нельзя. Найденные яйца отнесли прежде всего Каху и другим бабушкам, которые жили вместе с ней в землянке Родового огня. Птенцами накормили маленьких детей.

К вечеру вернулись рыболовы. Они притащили довольно много крупной рыбы. Но беда была в том, что старики Чернобурых вовсе не ели рыбы.

Это был пережиток седой старины. Предки племени не знали рыболовства. Только недавно Чернобурые переняли приемы рыбной ловли у жителей Нижнего поселка и научились от них печь ее на горячих углях.

Но и до сих пор старики, а особенно старухи, брезгали рыбьим мясом. Оно внушало им странное отвращение. Только-более молодые решались есть печеную рыбу. Но и то это делалось лишь тогда, когда долго не было никакой другой пищи.

На широкой площадке был разведен костер, около которого собралось все население поселка. Матери кидали рыбу прямо в чешуе на уголья, которые они выгребали палками из костра.

Там она, шипя, запекалась, пока кожа ее не обугливалась от жара. Печеных щук, окуней, стерлядок раздавали желающим. Не давали рыбы только маленьким детям: они могут подавиться костями.

Обычай требовал всякую пищу предлагать сперва старшим. Лучшие куски рыбы матери отнесли в землянку Родового огня. Там жили старики и старухи, хранители очага. Там жила сама Каху, Мать-матерей поселка Чернобурых Лисиц. Целыми днями сидели они вокруг огня, подкидывая туда еловые сучья. Старики по очереди ходили в лес за охапками валежника.