Сергей Петров – Мастер (страница 2)

Большая черная муха влетела через балконную дверь и начала кружить по комнате. Она проследила за ней глазами пока та не замучившись, приземлилась на занавеску.

«А что если не пойти на работу», – подумала Лолита. Это был бунт, давно накипевший и теперь выплеснувшийся наружу. Хотелось изменений. Каких? Любых, пусть даже не сулящих ничего хорошего, но так, чтобы эта бесконечная последовательность дней из одних и тех же событий, прервалась хоть на миг.

Она подошла к зеркалу. На нее смотрела девушка с большими чуть раскосыми карими глазами, с черными, как смоль прямыми волосами и длинными дугообразными бровями. Здесь, в центре Москвы, все это в сочетании со смуглым цветом кожи, было еще более удивительным. В части наследственности у нее все нормально. Хотя, кто знает. Может какая-нибудь ее пра-пра-пра-бабка стала объектом любви завоевателя монгола, коих на Руси в свое время была превеликое множество.

Через месяц ей исполнится тридцать три. Она знала, что красива и с удовольствием ловила на себе взгляды мужчин. Ей всегда казалось, что имя Лолита, которое ей дали, чересчур вульгарно и совсем не идет к ней. Особенно не нравилось, когда его еще вдобавок уродливо изменяли, доводя до сокращенного: «Лола». Критично присмотревшись, она заметила сеть предательских морщин в уголках глаз. Раньше их не было. Еще каких-нибудь пять-десять лет такой жизни, и она превратится в старуху.

Платье выбрала не сразу. Сначала надела белое, в горошек, но затем посчитала, что для такого дня нужно что-нибудь вызывающее и остановилась на красном. Тем более что оно контрастировало с волосами и идеально подходило к туфлям. Легкий мазок ярко-красной помады и губы приняли оттенок платья.

На скамейке у подъезда сидели здешние бабульки, считавшие своей обязанностью отслеживать любые события, происходящие в течение дня. За такую неутомимость и зоркость, за ними среди жильцов негласно прикрепилось прозвище «погранзастава». Сейчас они были заняты оценкой одного занятного, но часто повторяющегося эпизода из жизни дома. Как оказалось, в очередной раз причиной пристального внимания старушек стал вечно пьяный завхоз Данил Петрович, который вчера получил зарплату и, как всегда пропил ее с друзьями собутыльниками. Домой принес все, что осталось – шестьдесят пять копеек, чем вызвал естественное неудовольствие своей второй половины, перешедшее в очередной скандал и бурные разбирательства. Об этом происшествии, благодаря энтузиазму бабушек, знал весь подъезд. Разгоряченные разговором, они едва не пропустили выход самой Лолиты. Нужно сказать, что проход любого из жильцов строго фиксировался пропускным пунктом погранзаставы. Лолита в своем наряде произвела настоящий фурор. Застава застыла в боевой готовности, обсуждение избитого персонажа было прервано, и многострадальная душа Данила Петровича хоть на миг обрела покой. Лолита вежливо поздоровалась, но старушки так ошалели от ее появления, что даже не сказали свое обычно елейное: «Здравствуй, красавица». Она чувствовала на себе их пристальные взгляды, пока не скрылась за соседним домом.

Квартира находилась недалеко от старого парка. Ей все равно было куда идти и что делать. Она просто этого не знала. Ноги ее, как-то непроизвольно сами направились в сторону тенистых прохладных аллей с деревянными скамейками. Сидения за ночь отсырели, да и сидеть совсем не хотелось. И она решила просто прогуляться.

В детстве она верила в чудеса и мечтала стать волшебной феей. С возрастом, это прошло, а работа и брак окончательно приземлили ее. А вот сейчас ей так не хватало чуда. Но оно не происходило, да и не могло произойти. Ведь чудес не бывает. Какая она дура, что не пошла на работу. Теперь нужно писать объяснительную и оправдываться. В связи с этим, вспомнила одну забавную историю, связанную с ее профессией. Ей пришлось заниматься делом человека с необычной фамилией Могарыч, который утверждал, что является собственником жилья, сгоревшего от недавнего пожара на Старом Арбате. Причину пожара установить не удалось. Документов на собственность никаких не было, однако этот самый Могарыч замучил всех своими доносами и объяснениями о том, что якобы пострадавшее жилье принадлежит ему. Он требовал компенсации за сгоревшее имущество от, имевшихся по его свидетельству, виновников пожара: группы поджигателей в лице некоего Воланда и его свиты, из которой самым странным по описанию был огромный черный кот. Конечно, ему никто не поверил, а поскольку он настаивал, и порядком всем надоел, то в один прекрасный день появились люди в белых халатах и увезли его в заведение, какие обычно существуют для подобных ситуаций. В общем, он попал в психбольницу. Но самое странное, что при осмотре пепелища обнаружили в целости и сохранности увесистую рукопись, которая единственно каким-то чудом уцелела и даже была не тронута огнем, как будто состояла из несгораемого материала. Она попала к ней, как вещественное доказательство на предмет изучения почерка претендента на жилье, с почерком, обнаруженной рукописи. После признания Могарыча невменяемым, рукописью почему-то никто не заинтересовался, да и она сама, также о ней забыла. Теперь манускрипт пылился на полке в кладовой.

Странно, что данная история вспомнилась только сейчас. Может быть потому, что в этом деле «замешана нечистая сила». А это так подходит к теперешнему ее состоянию и жаждой чего-нибудь необычного. Почерк хозяина рукописи даже при поверхностном сравнении никак не походил на почерк этого психа, Могарыча. Каждый раз, когда она собиралась начать ее читать, что-нибудь мешало. И как могло случиться, что с детства такая любознательная, она до сих пор не познакомилась с содержанием этого манускрипта.

Вспоминая детали этой истории, Лолита не заметила, как дошла до центра парка. Людей еще не было, стояла удивительная тишина, нарушаемая лишь одиноким и протяжным стуком дятла, который эхом отдавался в кронах деревьев. Парк представлял собой лесной массив, с многочисленными аллеями, искусственно разделенными сплошной стеной кустарников. Кустарники были густыми и высокими, так что, идущие по аллеям, были ограждены друг от друга, словно забором. Лолита уже долго бесцельно бродила по одиноким дорожкам, как вдруг, делая очередной круг, услышала голоса, доносившегося с соседней аллеи. Чем ближе она подходила, тем они становились отчетливее и, наконец, стали облекаться в разговор. Сначала Лолита хотела пройти мимо, считая, что подслушивать нехорошо, но, затем, заинтересовавшись уже услышанным, невольно остановилась. Собеседников было двое и предмет их беседы, а в основном говорил один, имеющий приятный баритон, был, по меньшей мере, необычный, если не сказать странный. То о чем говорили эти двое, было тоже довольно непонятно. Она не все понимала, речь, похоже, шла о смысле жизни. Этого то ей как раз сейчас и не хватало.

Огромные, в человеческий рост кусты делали незаметной присутствие Лолиты, но в то же время не позволяли увидеть лица людей, ведущие столь интересную беседу. А ей хотелось их видеть, она боялась потерять единственный источник, который мог бы пролить хоть какой-то свет на ту темноту, что ее окружает. Ей казалось, что вместе с уходом этих людей, она потеряет возможность как-то объяснить свою жизнь.

В парке стало совсем темно. Время будто остановилось и стало вязким, как и воздух, пропитанный запахом хвои и еще каких-то испарений, характерных для таких мест. Где-то недалеко загромыхало, раскаты повторились, но уже ближе, повеяло прохладой, разговора больше не было слышно. Лолита попыталась просочиться сквозь кусты на соседнюю аллею, но это было не просто в ее тонком платье и высоких каблуках. Рискуя оставить платье на кустах, а туфли в вязкой почве, она все же умудрилась это сделать, но там никого уже не было. Лишь в воздухе стоял какой-то странный запах, не то одеколона, не то цветов, определить которых Лолита не смогла.

Глава III. Голос из прошлого

Писатель… Но какой из него писатель. Очевидно такой же, как и поэт. После выхода из лечебницы Иван, все свободное время проводил либо в библиотеке, либо дома, выходя из квартиры только по необходимости. Все, кто окружал его в свое время, остались за воротами психиатрической больницы. В основном это собратья по перу из Дома писателей на Пушкинской, пожар в котором являлся единственным свидетельством той истории. С течением времени известные события стали и ему самому казаться фантазией больного человека, и порою настолько нереальными, что сомнения в их подлинности все чаще посещали его. Однако именно они подвинули на то, чтобы заняться историей. И чем больше он узнавал, тем сильнее ощущал, что все, что называется историческим фактом, меньше всего связано с историей. К примеру, история о Понтии Пилате, рассказанная Воландом, вряд ли была бы принята, как факт историческими летописцами.

Мысли о прошлых событиях все реже беспокоили его. И если бы не приступы депрессии и неустойчивости, повторяющиеся с поразительной синхронностью, можно было бы говорить о полном излечении. Но луна являлась его наказанием и надеждой. С ее появлением его рассудок становился восприимчивым и ранимым. Все то, что казалось ушло, возвращалось с удивительной реальностью. Он видел образы, разговаривал с тенями и бродил вместе с Мастером по лунной дорожке. И это было лучшее время в его жизни, поскольку тогда он соприкасался с ними, и находил в этом радость. Ах, как хотелось ему задержать эти мгновения, но луна неумолимо уменьшалась, и вместе с нею его покидало состояния беспокойства. Мысли входили в свое обычное, однообразное русло, сны прекращались, как действие наркотика, наступало «выздоровление» и, в общем, он становился нормальным несчастным человеком.