Сергей Переверзев – Петроградка (страница 32)

Он, скорее всего, о ней не думает. Такой уж он. А она думает. Если бы не река, у нее вообще все было бы связано только с ним.

А река такая широкая и такая холодная. Она осенью темно-фиолетовая. В нее даже самоубийцам в это время года прыгать не хочется. По реке ведь сразу видно: прыгнешь – и будет очень холодно, а может быть, даже больно.

Осень, казалось бы, самое подходящее время для таких вещей. А наша река, как назло, именно для этого осенью и не подходит. Такой парадокс. Всем эта река мешает. И все ее любят.

И она тоже любит эту реку. Как же ее не любить, если она вокруг. Река была здесь вокруг всегда. Во всяком случае, столько времени, сколько она себя помнит.

Она не спеша умывается. Не брызгается, как южные красавицы. Нет. Она легко отирает бледное благородное лицо мягкой невской водой, искоса смотрит на себя и начинает тихонько петь.

Поет она что-то грустное. Чуть грустное, с улыбкой. И красивое, естественно.

Может быть, это она даже о нем поет.

Слов не разобрать. Они есть, но их не разобрать.

Он там, за рекой, не поет. Он сразу к еде и работать. А она поет. И смотрится в себя.

А когда она завтракает, поют уже чайки. И бьют колокола.

Тут очень много чаек. И морских, и обычных. Кому-то может показаться, что они горланят. Но это только кажется. Когда она завтракает, они поют. От радости. Они уже позавтракали.

А колокола бьют, потому что время пришло. Князь Владимирский собор играет над Невой и крышами громче всех. А она завтракает и слушает.

Она даже начинает улыбаться. Вместе с чайками. И ее красивое лицо вроде бы розовеет. Слегка. Потому что, когда тут туман и осень, сильно не порозовеешь.

Он там, за рекой, не улыбается. Он уже работает. А может быть, смотрит на море. Потому ему и не до улыбок. Такому морю, как наше, улыбаться опасно – можно остаться без улыбки. Навсегда.

А она улыбается ему, потому что смотрит через реку.

Еще чуть-чуть – начнется работа и суета, и думать о нем она перестанет. Может быть, ненадолго, но все-таки перестанет. Так пусть пока хотя бы улыбка ее мерцает сквозь серую морось над фиолетовой рекой.

А за улыбкой на лице, там, внутри себя, она думает. Думает о том, как бы к нему попасть. Ведь к нему ужасно сложно попасть в это время.

Все мосты замирают и рычат моторами, гудят клаксонами, стучат каблуками. А с залива на мосты дует ветер и тоже гудит. Собирает все звуки в мелодию. Мрачноватую, конечно. Но такие уж мелодии у нашего ветра.

Даже Нева от этой мелодии вздувается своей свинцовой водой, но не танцует, а только хмурится.

Она слушает эту мелодию и понимает, что сегодня ей совсем-совсем к нему не попасть. Лучше уж она, как вчера, как позавчера и как всегда, останется у себя.

Как-нибудь потом к нему. Не сегодня. Во всяком случае, не осенью.

Хотя осень она любит. Осень, если честно, это ее время.

Когда она движется по улицам, все вокруг – дома, скверики, мосты и телебашня с Петропавловкой – незаметно кивают: да, осень – это ее время.

Утром она не гуляет. Она спешит. Впереди ведь рабочий день.

Но даже спешить можно с любовью. Хотя бы и с любовью к осени.

И тогда не все, но очень многие замечают ее красоту. А это всего лишь оттого, что она любит осень. И осень тоже ее любит.

И те из прохожих, кто это заметил, начинают улыбаться про себя. В Питере очень много делается про себя. Скорее всего, благодаря воспитанию.

Кажется, что спешат мрачные осенние люди – немного с тоской, немного с презрением, – а это неправда: они улыбаются про себя. Потому что с утра увидели ее осенью.

Я, во всяком случае, всегда улыбаюсь, когда вижу ее осенью. Про себя улыбаюсь.

Люди начинают работать, немного повеселев. И она начинает работать, как все.

Когда она работает, почти о нем не думает. Иногда лишь вспыхнет мысль, а думает ли он о ней, и погаснет. Но это не то. Это уже как-то почти по-деловому.

Наверное, потому, что когда работа, то мысли складываются только в логику. Настоящих мыслей не появляется.

Она работает и светится. Она приносит пользу.

Работает она, конечно, не так напряженно, как работают например, в Москве. Все-таки тут Питер, тут надо не спеша. Но работает она напряженно. Как корабль.

Ведь когда корабль идет по реке, кажется, что на нем и нет никого. Если смотреть с моста. А если и есть кто-то, то спят, наверное. Или обедают.

А на корабле идет работа. На нем в этот момент все трудятся.

Так и она.

Вокруг со всех сторон река, внизу мокрый асфальт и палые листья, сверху морось и чайки над крышами и колокольнями. Она тихо, напряженно работает. И светится.

Ее даже в утренних сумерках хорошо видно. Может быть, даже он из-за реки видит ее. Если смотрит в ее сторону, а не на море. Поди пойми, куда он там смотрит, когда работает.

А он работает шумно. У него же там море. Так обидно, что туда, за реку, никак не попасть. Да ему, наверное, и некогда.

Время обеда постепенно надвигается. Время так всегда делает, не скакать же ему. Ничего удивительного.

Сумерки немного расступаются. Осень еще ранняя, но все же это осень. Потому и сумерки почти все время висят над городом. А в обед становится как-то посветлее, что ли.

И она думает, а не махнуть ли все-таки к нему. Пообедать там, за рекой. С ним.

Все так думают. Оттого и мосты стоят. А они, те, кто так подумал, торчат на мосту и сетуют, что пообедать не успеют. Про себя, естественно.

И так каждый день.

У него за рекой то же самое. Прямо один в один.

Только у него там побольше мест, где можно пообедать. Так думают на ее стороне. А у нее как-то поатмосфернее. Так думают на его стороне. Вот и мечтают каждый день пообедать друг у друга.

Хоть на мосту обедай.

А потом они снова работают.

И он, и она.

Тут уж без дураков. До самого вечера, на износ.

Как и прежде, он шумит, а она светится.

Светится все сильнее к вечеру.

Вечером сумерки не такие, как утром. Утренние сумерки светло-серые, а вечерние темно-синие, почти коричневые. И утром она светится голубым светом, а к вечеру белым.

Такое у нее красивое лицо, даже если бы оно не светилось. А уж когда светится, тем более.

Северная сдержанная красота. И все черты тонкие. Без румянца. Бледное грустное лицо. Она немножко улыбается, только когда поет или любит осень. А обычно не улыбается. Особенно если смотрит на реку. Тогда она грустит. Возможно даже, по нему.

Он ведь за рекой.

И вот она гуляет домой вечерними сумерками. И светится, конечно же.

Хлопают двери, стрекочут жалюзи, автомобили зажигают спереди белые огоньки, а сзади красные. Люди и машины ползут по улицам вереницами. А она гуляет, вдыхая в их сердца тепло.

Вечер же. Можно гулять. Потому что день будет только завтра, а сегодня еще вечер.

Когда я вижу, как она по-вечернему светится, я останавливаюсь и смотрю на нее. И на него тоже смотрю.

Все называют ее Петроградкой, а его Васькой. Хоть он и остров.

Кто-то, кто любит точность, может заметить, что и она остров. И не один, а целых семь. И он тоже не один остров, а целых два. Но тем, кто точность не любит, эти подсчеты ни к чему. Для них это Петроградка и Васька. И она, и он никогда не подсчитывали свои острова. Им это тоже ни к чему.

У него есть море, а у нее река.

Кто-то, кто любит точность, и тут мог бы все испортить. Например, он мог бы вспомнить, что море есть и у нее. Хоть и немножко. Да и у реки два берега.