Сергей Переверзев – Петроградка (страница 20)
Я считаю, неважно, сразу ли были готовы все виды этих столь похожих друг на друга настоек или же они эволюционировали в процессе проведения эксперимента. Важно, что еще один человек поверил в настоящую науку.
Это успех.
А насчет провала… Главное, что поняла Елена Семеновна: каждое следующее изобретение вредит больше, чем предыдущее. И потому она решила бороться с изобретателями.
Если вдуматься, похоже на правду. То ли головы людские всегда стремятся к ошибке и не могут, изобретя что-то, сразу понять, что они натворили. То ли, действительно, на устройство мира не натянешь логику, и прав Миша, что ноты не музыка, а надо петь с птицами. Кто их поймет.
Елена Семеновна все это победит. Она подбивает профессора юриспруденции Юлиуса Карловича Дедушкинда отменить патентование.
Вернемся к Рыжему. Совсем ненадолго. Надо как-то объяснить вам, почему он Рыжий. И с его женой я вас как раз познакомлю.
Не воруй
– Прикинь, Маринка! Типа украли, значит, вчера из салона мои кольца, а сегодня лак и парик.
Что говоришь? А! Для волос… С черной крышечкой. Сильной фиксации.
Парик я для этой жирной с бусами отложила, у нее еще физия жуткая такая. Да, Самуиловна… Рыжий такой парик, под мальчика.
Кольца… Да, со столика перед зеркальцем… Мне же с ними в ножницы не влезть. Что ты начинаешь-то?..
Главное, клиентов столько. Дождь, а они прут. И еще он тоже пришел. Покрасивее, говорит, меня, пожалуйста, сегодня…
Ну да. Ты его вонючим почему-то дразнишь. День у него важный типа… Во-от…
Когда его стригла… Он, кстати, не вонючий. Он просто в автосервисе работает…
В общем, стригу его и никак подровнять не могу. Он башкой вертит, глазом так на меня, знаешь, зырк, и носом сопит. Что ты ржешь?
В общем, в результате побрила я его. Да. Под ноль… Ты ж меня знаешь, когда настроения нету… На хрен, думаю, я эти кольца на столик положила…
А когда он уходил, Самуиловна как раз вползла. Пальцем своим жирным ему в затылок тыкнула. Страшные вы вещи делаете, Серафима, говорит. И кстати, где мой паричочек, Серафимушка?
Сюда же вот клала, говорю, ну ведь только что тут лежал.
Просила ж, говорит, тебя, Серафима! Себе, говорит, что ли, взяла?
Я ей говорю: я убогая, что ли? Цвет же, говорю, блевотный, с морковочкой.
Серафима, говорит, послушайте, я хороший просила, самый дешевый. Где он?
Ну чего вы попу морщите, говорю, дешевле париков не бывает, самый дешевый вам взяла. А где он, не знаю. Украл, наверное, кто-то бедный.
Короче, не получился у нас с ней разговор.
А он что? Стоит, голову трет, лыбится, задумчивый такой, щекастый. Исподлобья смотрит, как теленок.
Из салона домой, такая, иду, каблук еще сломала! Ну прям пипец, в общем! Второй руками отломала – и как в чешках… Ноги промочила, реву…
Ну и представь, как я труханула, когда в подъезде его увидела! Аж пальцы на ногах подсохли!
Кого? Ну, Марин! Его… Не вонючий он, я тебе говорю…
Что? А! Встал так за лифтом, тень на пол-лица, типа, таинственный весь. В парике, щекастенький рыжулька, лобик вперед, глазиками лупает, локоточки в стороны растопырил, знаешь, как в бальных танцах… Я еще тогда подумала, странно так он локти вровень с плечом…
Да. Это он парик взял. Сказал, голову прикрыть, потому что день важный, а его под ноль побрили.
И кольца с лаком тоже он.
В общем, говорит, вы как им прыснете – с ума схожу, закачаешься. Говорит, влюбился он в меня через эту вонь. А что за парфюм, стеснялся спросить, поэтому и упер. Он вами, говорит, пахнет.
Что ты ржешь? Я стою такая, не врубаю, зачем он мне все это втирает, и понимаю, от него лаком несет на всю парадку. Аж глаза слезятся.
Представляешь, да… Прям подмышки, как дезодорантом… Дурачок, в общем… Он руки поэтому опустить не смог. Боюсь, говорит, что волосы там у меня поломаются.
А когда я его мыться вела, он кольца вернул. Что зачем?.. Размер ему нужен был…
Мыться? Потому что дудит у нас в парадке какой-то дебил! Даже мне каждый раз страшно, а ему, представь, с непривычки-то это ж совсем неожиданно… Да и лак от подмышек ему отодрать надо было…
Я тебе что звоню-то. Будешь у нас свидетельницей?
Теперь на моей гульнем…
Вывод из этой грустной истории я могу сделать лишь один.
Если что-то не понимаешь, не воруй. И вообще не воруй. Может плохо закончиться.
Ведь как люди делают. Влюбляются, встречаются, выпутываются. И лишь потом иногда, в глубокой старости, женятся. И уж точно на своей жене женятся, а не на какой-нибудь случайной женщине. Хотя бы от той и пахло хорошо.
Про науку тоже хочу сказать.
Я вижу плохо и слышу тоже так себе, поэтому нюхаю довольно-таки прилично. Нюхаю я не лучше всех в мире, но достаточно, чтобы уверенно утверждать: одерология – это мое. Она для меня самая важная наука. Я даже ее название узнал.
И еще.
Раньше, когда я видел на улице мужчину, округлившего руки по сторонам, я думал, он вместо занятий нормальным спортом ходит в тренажерный зал. Может быть, даже три раза в неделю, чтобы руки стали толще.
Теперь я в этом сомневаюсь.
О смысле жизни
Фарид Юнусович стал плохо спать. Ночами он теперь думает и мучается. Причиной тому не может быть его совесть. Она чиста, потому что Фарид Юнусович – лечащий врач.
Вы скажете, что и у врача совесть может быть неспокойна. Врачи ведь тоже люди, хоть, возможно, и хорошие. Намудрить что-нибудь могут или недоглядеть, на деньги польститься или бумажку лишнюю подписать. Да что уж там, они ведь могут оказаться какими-нибудь пластическими хирургами или стоматологами.
Не знаю. Я врачей уважаю и даже боюсь, поэтому гадости про них говорить не буду.
Иными словами, мне врачи делали только добро. Во всяком случае, пока. И другим людям они зла не делали при мне. Даже друг другу они вроде бы сильно обычно не вредят.
Могут, конечно, два врача, например, развестись, если когда-то поженились. Но я скажу вам, всякое бывает, пусть будут счастливы, даже будучи врачами. Мне еще к ним на осмотр. Что к одному, что ко второй.
Все эти врачебные грешки к Фариду Юнусовичу не прилипли – он не женат, работает реаниматологом. Бьет людей током по инструкции полчаса после смерти. Иногда и заранее, но тоже по инструкции.
В этом смысле он к себе придраться не может: ничего плохого людям сделать у него не получается – им обычно уже навредил кто-то другой. Если повезет, он даже может продлить их земные, так сказать, мучения. Но везет нечасто, и сути дела это, конечно, не меняет.
Вот об этом и стал думать Фарид Юнусович.
В это утро, как принято у хороших философов, он остался лежать в постели на спине, обозначив наступление дневной активности шевелением пальцев на ногах.
И в это же утро, как принято у хороших менеджеров, он положил ноутбук себе на живот, стал смотреть по нему телевизор и задавать себе вопрос «зачем».
Хороших менеджеров учат ставить этот вопрос в любом деле, чтобы хорошие менеджеры имели смысл.
Телевизор в ноутбуке показывал соревнования охотников. Вернее, охотниц. Все они были женщинами, одетыми в обтягивающие костюмы с порядковыми номерами. На лыжах, водрузив за спины какие-то ружья, они, некрасиво качая соплями по морозу, пытались друг друга обогнать. Иногда охотницы пробовали попасть из ружья в черные кружочки и очень расстраивались, если не получалось.
Ездили они вроде бы по кругу.
Смотреть на это без тоски, конечно, невозможно, а уж тем более задавшись таким серьезным вопросом.
– Так и я, так и я, – грустно сказал Фарид Юнусович, прикрыв экран ладонью от солнца. Ноутбук согревал ему живот.
Фарид Юнусович очень мощный. Он мог бы играть Челубея в детских мультфильмах – размашистые плечи и лысая голова, ни дать ни взять, холмик с носом, руки с широкими ладонями и квадратными ногтями, чугунное туловище и короткие ноги, превращающие любые штаны в лосины. В общем, достаточно для того, чтобы его пациенту захотелось обратно в смерть.
Не Рэмбо, конечно, но все равно очень внушительный. И людей он спасает лучше, чем Рэмбо. Потому что никого не убивает специально. Я бы, в общем-то, не позавидовал Рэмбе, напади он на Фарида Юнусовича. Может быть, только если сзади… Хотя тоже вряд ли.
Лучше, чем Рэмбо, Фарид Юнусович еще и потому, что он по-настоящему добрый. Те, кто знает его близко, например я, к этому привыкли. А те, кто не знает, боятся его, пока не увидят его улыбку.
Она детская. Знаете, когда угрюмый человек, с которым трудно и даже неприятно общаться, улыбнется, хочется надеяться, что он добрый.