Сергей Переверзев – Петроградка (страница 18)

Водку он тоже проглотил. Руки оставил держать в стороны и стал похож на толстого фазана, если бы у фазана были руки. На толстого фазана, который сидит и не дышит.

Табуретка под ним скрипит, держась на двух ножках. Не упал, старается.

Мой вскочил. Он всегда помогать пытается. В крови у него, что ли, – помогать, когда не надо. Поэтому его бутылка из шкафа выпала. Он ее капельницей выдернул.

Рыжий затих. Его на словах «лаком подмышки нельзя…» расслабило. Бутылкой по голове. Волос нет, поэтому звук звонкий получился.

– Дурак, плюй. Карпуля! Рыжий, ты че? Живой? Карпуля, тужься! Ты-то хоть не рычи! – Мой, когда помогает, всегда такой. Активный и не знает, что делать.

– Кха, епт! – а это Поликарп дышать учится.

Рыжего расслабило так, что даже полосочки на тельняшке перепутались и носок на ноге повис. Он стал похож на настоящего больного под капельницей. Только капельница почему-то во рту.

Ноги его развязались, отпустив стол.

Поэтому упал Поликарп. Как памятник. Не шелохнувшись на всей полукруглой траектории падения, с руками в стороны. Мое мнение, именно это его и спасло.

Из него выпала рюмка.

Руки Рыжего тоже повисли, и он отпустил бутылку. Вот почему штаны Поликарпа намокли, а не из-за того, что некоторые потом подумали.

Колбаса упала вместе со столом. Стол – Поликарпу на живот, а колбаса – на лицо.

Мы замерли.

Поликарп на полу. Пузо Поликарпа над Поликарпом. Стол на пузе. Рыжий под окном. Колбаса на лице Поликарпа. Мой в центре. Я над колбасой.

Ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. Зачем в этой ситуации Поликарпу вообще понадобилась еда?

Дайте я сама почешу.

Честно говоря, я и так на взводе была, а тут еще это. Да еще так подло – глядя мне в глаза. Всасывает ее и на меня смотрит. Ну сами понимаете.

– Ой, она у меня колбасу изо рта, Апсатыч!

– Сидеть!

– И лапами по роже! Тьфу! Она по гамну гуляла?

– Пёсдель, тихо! Ну-ка мне тут!

– По гамну! И колбасу изо рта, Апсатыч, уйми ее!

– Ну тихо ты, ну родная. Ну что ты?

– Люблю тебя, Серафима! – Рыжий неожиданно поднял руки и ноги.

Удивительно, как трудно бывает встать трезвому и как легко пьяному.

Рыжий встал и ушел.

Он меня отвлек. Иначе, конечно, разговор у нас с Поликарпом, да и с моим тоже, посерьезней получился бы.

Поликарп крякнул. Ему по лицу провели носком, когда проходили мимо. Даже слеза проступила. Думаю, от запаха любви.

– Вы идите, Карпуша! Моя, видите… Ну ты порычи на меня еще… Она мне вас проводить нормально не даст.

– Рыжий, ты по гамну ходил?

– Что-то тебя заклинило, Карпуля. Родная, убери зубки. Мы сейчас с тобой спать пойдем. Да, спать.

– Стол с меня сыми, Апсатыч!

– А кто тебя кормит, забыла? Спать пойдем, спать.

Потом мы смотрели, как Поликарп полз домой. Стол мы с него сняли, но он так и полз на локтях пузом кверху. Как большая черепаха, которой свернули голову. Полз и смотрел мне в глаза. С уважением.

На лестнице он прополз четырнадцать ступенек головою вниз.

У самых ступенек такую коричневую полосу рисуют. Стена зеленая, а полоса коричневая. У нас в парадке стены изначально были мраморные. Масляной краской по мраморным стенам очень красиво.

Чуть выше этой полосы кто-то написал: «Питер – это сурьезно». Поликарп подчеркнул эту пыльную надпись своими мокрыми штанами. Стало казаться, что эти мудрые слова проступают на запотевшем зеркале.

– Он еще и обоссекался! – это Поликарпова жена встретила мужа у дверей их жилища. Он уткнулся ей в ноги макушкой.

Ну вот и как ей объяснить? Как ей сказать, что он чуть не умер, а это совсем не то? Что это морось его жизни…

У меня с этим проблемы – я не умею объяснять.

Мы с моим вдвоем только поклонились ей свысока, стоя в дверях нашей квартиры. Мол, получайте, пожалуйста, ваше счастьице. А она плюнула в нас чем-то увесистым.

Поликарп усвистал вглубь квартиры. Слышно было, как он шлепает по полу в темноте. Наверху кто-то хлопнул дверью и зашагал по лестнице. По запаху вроде бы Генка.

Правильно жена сделала, что Поликарпа пустила. Это по любви.

А на Рыжего я в окно потом смотрела. Он стоял на льду и держал дерево во дворе. Озяб. Мороз-то приличный. Наверное, думал о своей Серафиме.

С этим по справедливости поступили – до утра простоял. Тут любовью не пахнет.

Да, когда старая собака шевелит бровями и рассказывает, сияет мудрость.

Я могу только восхититься. Любовь прекрасна, справедливость расчетлива. Возможно, поэтому люди с обостренным чувством справедливости так озлобленны, а любящие люди молчат и творят добро, даже если и плюются.

Что тут можно сказать?

Постарайтесь не плеваться. Это неприлично и вас не красит. Даже если вы очень хороший, добрый, любящий и потому несправедливый человек.

Эволюционное развитие видов

Елена Семеновна – человек веселый. Скажу больше, Елена Семеновна хохотушка. Она так много и разнообразно хохочет, что кажется, будто она разговорчива. А это как раз вовсе и неправда. Елена Семеновна говорит очень мало. С этим у нее трудности класса с десятого, когда она с Абрамычем – Димасиком из одиннадцатого класса, красавчик такой был, сейчас совсем лысый и очень толстый, – попробовала восемь баночек джина. Голубенькие такие баночки были, а внутри что-то алкогольное с чем-то сладким. У станции метро «Горьковская» пробовали. А потом у «Петроградской».

С тех пор она мало говорит, больше поет и танцует. А разговаривает в основном жестами. Весьма, надо сказать, красноречивыми.

И с тех же самых пор Елена Семеновна много радуется, а уж смеется и вовсе от души.

Придется поэтому об одной высокой жизненной цели Елены Семеновны и постигшей ее неудаче рассказать самому. Хотя, возможно, это и к лучшему.

Банки джина подловили Елену Семеновну на той стадии познания мира, когда гипотеза Дарвина уже была навязана ей средней школой № 50 Петроградского района г. Ленинграда (люди знающие утверждают, что если в названии города есть «град», то «г.» писать нельзя, таковы придуманные ими правила, но я написал именно так, потому что именно так написано в аттестате Елены Семеновны).

Научное предположение об эволюционном развитии видов, насколько поняла Елена Семеновна, доказано не было. Отсюда ей стало понятно, что в него надо просто верить.

Я бы не стал утверждать слишком уж уверенно, что Елена Семеновна – дарвинист. Или эволюционер – не знаю, как назвать. У нее есть и другие увлечения. Но все же размышления Дарвина запали ей в душу больше, чем все остальное, навязанное средней школой № 50 Петроградского района г. Ленинграда.

Тем более и доказательства какие-никакие имеются. Находят же кости каких-то динозавров, которые на кого-то похожи. А обезьяна и впрямь почти как человек.

Особенно если сравнивать с Николаичем.

Правда, развивается, скорее, Николаич в сторону обезьяны, а не наоборот, но ведь развивается.

Елена Семеновна даже нашла обезьяну, в сторону которой развивался тогда Николаич. Ее Елена Семеновна видела в одном советском фильме.

Эта обезьяна, как и Николаич, поливала из шланга. И, как Николаичу, ей было все равно, что поливать. В отличие от Николаича, она поливала даже тигров на корабле.

Другие обезьяны, которых Елена Семеновна видела в зоопарке, на Николаича так сильно похожи не были. Только внешне.

Наблюдение это было точным, потому что в зоопарк Елена Семеновна ходила трезвой. Хотя казалось бы.

Вообще, Елена Семеновна любит животных, видит в них различия, поэтому кому-кому, а ей в этом вопросе я верю. Она даже когда-то помогала спасать выпавших из окон черепах и выпускала их в Неву.