Сергей Переверзев – Петроградка (страница 12)

Я редко помню свои сны. Помню только, что снилось что-то, а что – не помню.

Но в детстве, когда у меня была температура, мне приснился один сон, который я запомнил. Почему-то снилось мне, что я вижу себя маленького со стороны. Иду я вдалеке по пескам. Пустыня, что ли, какая-то. И жара стоит нечеловеческая, как сейчас на улице.

В этот момент начинается занудная музыка. Не музыка даже, а заунывный такой звук, как будто на скрипке кто-то тянет смычком по струне – все громче и все настойчивей. Настолько настойчиво, что в какую-то минуту начинает казаться, что струна металлическая. Громко-громко и металлически-металлически. Если бы музыку можно было засунуть в рот, от такой музыки кровь пошла бы.

И вдруг – бабах – на маленькую фигурку начинает сыпаться песок. Со всех сторон. И вроде бы я смотрю на нее со стороны, но и у меня на зубах песок, и вокруг песок, и в ушах песок, и в носу песок.

Не пошевелиться, и я боюсь дышать. Чтобы не всосать тонны песка. Я и не дышу вовсе. И потому задыхаюсь. Но почему-то ни задохнуться до конца не могу, ни умереть, ни дышать не могу, ни шевелиться, ни видеть, ни нюхать, ни слышать.

Слышу только звук стальной струны. И понимаю, что это навсегда. И время теперь не имеет значения.

Сегодня мне опять этот сон приснился. Хорошо, что проснулся.

Мама очень удивилась, что будить меня не пришлось. Взмок только во сне. Скорее всего, от страха.

В офисе Ира. Пытается подлизываться. Зашла поговорить.

Что с ней говорить?

Я ей, в принципе, так и сказал.

Теперь увольняется и плачет. Точно, ее мама любит. Вечером будет ей жаловаться.

А ну ее. Пусть катится колбаской по Малой Спасской.

У меня другие планы на сегодня.

Надо с заказчиком встретиться, настроение его узнать. Это главное.

Еще раз листаю фотки квартиры.

Большая прихожая. Прямо из нее двери во все стороны, и гостиная есть. Лучшая в мире планировка. Из кухни и из гостиной вид на линию, из спален – в скверик с церквушкой.

Прокачусь-ка я до заказчика.

А Коляныч… Нет, ты послушай, ну, Серег. Коляныч коллекцию этих ботинок кладбищем называл.

Говорил, кого сбило, я его ботинки на стенку вешаю. Все, говорит, память о человеке.

Он и собачонка своего научил эти ботинки приносить.

Помогает, говорил, коллекцию пополнять.

Что?

А эти он пацаненку отдал, говорю же тебе. Ты чем слушаешь, а?

Говорю же, ноги у него мерзнут. Я трогал, они ледяные у него.

Кровообращение, что ли, нарушилось? Не знаю. Вот Колян ему для сугреву и натянул их.

Давай-ка для сугревчику и мы еще накатим. Ты даешь, в одно ухо влетело, из другого выпало.

Только давай Семеныча на диван отнесем, а то он пованивать начал.

Не. Я за руки, ты за ноги. Хэть. Тащим-тащим-тащим. Ну что ж ты? Давай я тебя подниму. Не. Семеныча оставь. Пусть так лежит. Так даже лучше, диван не провоняет.

У Альберта Петровича проблема. Он не может ее, ту самую, с хвостиком, представить лысой.

Смолоду Альберт Петрович, дабы не поддаться искушению, любую женщину на всякий случай представляет лысой. Сразу, как только первый раз видит.

Это очень, кстати, помогает не поддаваться разным искушениям – представлять людей лысыми. Даже кушать может расхотеться. Поверьте.

А вот ее представить лысой он не может. Видимо, хвостик важен. Без хвостика она – не она.

В общем, проблема у Альберта Петровича.

Лежит на диване и представляет. Оп-па, опять с хвостиком.

А может быть, он просто не уверен в форме ее черепа.

У меня такой проблемы нет. И у вас, думаю, тоже.

Я кого хочешь могу абсолютно лысым представить, даже самого себя.

Глава 10

Заказчик от удовольствия аж руки на животе сложил.

Сидит, здоровенный такой, в своем огромном кресле, ручищи на животе, подбородок на груди, второй подбородок, который под губами, улыбается вместе с губами. Приятное зрелище – счастливый идиот достиг, чего хотел.

Вы, говорит, молодец. Вот прям молодчиночка, говорит. Через стол мне это говорит и пальцами по животу своему постукивает.

А я все жду, когда конвертик на стол ляжет. Он у него в ящике или в шкафу?

В шкафу. Встал, открыл, кинул мне так, что заскользило по столу. Конверт, с карточкой. Тут, говорит, хватить должно.

А сколько, спрашиваю?

Как же приятно. Сердце в малый таз ушло.

Да, говорю, хватает.

Мне и вправду хватает.

Встаю. Обнял меня. Примерно за пупок. Надо же, какой он могучий в своем кресле и какой мелкорослик на ногах, смешно даже.

Что же вы, говорит, в кедах на мотоцикле кактаетесь. Слово еще такое отыскал, кактаетесь.

Да, говорю, на «казаки» не хватает.

А он говорит, на таком моцике в мотоботах кататься надо, а не в казаках. Не «харлей» же. Хотя у меня, говорит, есть «казаки», мне велики, а вам могут быть как раз.

Примета плохая, говорю, ботинки дарить, к смерти вроде бы.

Смеемся.

В общем, иду с деньгами и в «казаках».

Кеды у него в мусорном ведре остались.

«Хаяба» ждет.

А я, знаешь, Серега, я, знаешь, тоже все для пацаненка сделаю.

Я его выхожу, веришь. И в шахматы он у меня чемпионить будет.

Это за Коляна, Серега, за него.

Пусть пацаненок счастливым будет, тогда и Коляныч счастливым будет. Где-то там.

Переверни Семеныча со спины, Серег. А то он храпит, слушать страшно.

Что я говорил-то?

Ну и хрен с ним, не помню.

Пойдем на «гелике» моем прокатимся, а? По пьяненькой, в лесочке, а? Ежиков подавим и домой, а?