Сергей Переслегин – Война на пороге. Гильбертова пустыня (страница 80)

— Америка не начнет. Она уже начала демонтировать нам войну… Сейчас, что успеем, то наше.

— Эх, Сергей Николаевич, японцы нас опять переиграли, Они только что официально заявили, что обладают ядерным оружием и применили его против корейского агрессора… Мол, корейцы выстрелили первыми. С нас подозрения сняты, и с нами они и не воюют совсем… Наши во Владике даже посольство их пока не расстреляли. Вот так проигрываются войны. Из деликатности.

— По деликатности мы так им сейчас вжарим в корейской операции, что будут помнить. То есть уже, наверное, вжарили, да связи нет…

— Откуда вы знаете без связи-то, нутром, что ли, Сергей Николаевич? Я тоже мастер отдавать приказы…

— Их Гном раньше отдал, товарищ вице-адмирал. Судить его после войны будете. В больнице он. Дать вам связь?

— Нет… Ну добро, хоть лодки знают, чем торгуют.

— Там у вас еще "Бурный" с ракетами наперевес…

— Да не одним же крейсером японскую базу брать?

— Ну, так коли больше нет ничего серьезно маневренного…

Восьмого сентября во второй половине дня потрепанное 3-е авианосное соединение японцев вернулось в базу Оминато. Бой в заливе Терпения, скорее, вдохновил японцев. Противник объявился. Война объявлена. Театральное действо с ядерными ударами прошло. Личные составы доблестного флота ознакомлены со сценарной версией будущих событий. Император выступил перед флотами на огромных плазменных экранах, словно он не император, а президентишко какой. Он, конечно, не пропел стихов о том, что "персик и слива молчат", но дал понять, что моряки — герои. Коидзуми не выступал. Показывали старинные стихи — титрами и сгорбленную фигуру премьера. Он молился. "Интересно, каким богам?" — думал Первый. Европа согласилась с величием японской вины, вставшей на защиту мира от ядерного произвола. Первому лично было глубоко жаль северных корейцев, которых так бесславно "съели" только за то, что они не успели прыгнуть из тоталитарного социализма в пресловутый постмодерн, где казусы их "выстоим" звучат смешно… почти как в России советской.

Между тем, после проникновенной речи Императора часть корабельной команды пошла отдыхать, а "Кинисаки" встал у причала ремонтного завода. На "Бурном", укомплектованном ракетами, как и во всем Японском море, барахлила Связь. На "Бурном" не знали, что выпущенные Гномом к берегам Кореи лодки скоро доделают свое черное дело и к утру 9-го сентября потопят четыре японские подлодки и корвет "Хатсуики". Деточкин, начиненный ракетами, не рвался сохранить боезапас до Владивостока и решил сыграть в открытую. Найдя в море точку, сравнительно удаленную от возможных японцев и их электронных бомб, он попытался выйти на связь, но она не работала, вблизи же японских берегов ему удалось, пусть даже с перемигиваниями экрана, поглядеть в спутниковый Интернет. Там война шла полным ходом. Старший помощник, большой поклонник японского пива "Асахи", воскликнул трепещущему экрану новостей CNN: "Это ж база Оминато, узнаю ее по фактуре застройки залива. Вон и кораблики. Недостреленные… А, товарищ капитан 1 ранга!"

"А вот и слон под боем, на краю доски, — подумал Деточкин. — Все же не стоит терять бдительность и уповать на ошибки партнера".

Деточкин проскочил пролив тихим ходом и, отойдя на 40 миль, выстрелил по бухте, вспоминая Петропавловск, маму и старый фильм "Беги, Кролик, беги!"

Теперь можно было, отреся боезапас, рвать во Владик с чувством выполненного долга. Деточкин не знал, что подлодки к тому времени уже решили проблему его возможной встречи с противником в неудачной конфигурации.

Атаки своей базы японцы не ждали, а могли бы — война-то была объявлена. Несчастный "Кинисаки" разломился и затонул в гавани после сильного взрыва. За ним последовал "Оминату". Так на два легких ударных авианосца у Японии стало меньше. Фрегат "Абакума", получивший две ракеты, затонул быстрее всех — из лояльности к старшим кораблям, как скажет вездесущее CNN. С тем "Бурный" и вернулся во Владивосток, а корректор спустя полтора года переименовал его в "Бравый", опечатка прошла, и Гном имел потом неприятности за художественный вымысел в нехудожественных сражениях. Деточкин ушел в отставку и открыл шахматную школу Тихоокеанского флота. В ней подобрались удивительно знакомые друг другу люди, они преподавали удивительно много предметов, имеющих мало отношения к шахматам, но директор утверждал, что шахматы — это целая вселенная приключений мысли. Новый командующий флотом подолгу запирался с директором в здании школы, — она арендовала шестой этаж, без лифта, где в маленьком верхнем флигеле на крыше был поставлен телескоп, да и мало ли еще какая навигационная аппаратура нечаянно собралась.

На стене в его верхнем кабинете висела карта Сахалинско-Хоккайдской операции с аккуратными стрелками пути, подаренная ему Гномом, этим вездесущим майором из Штаба флота, который потерял на войне друга, и потом японцы заплатили за этого друга немеренную цену.

От нашествия дипломатии, этики и международных обозревателей их спас командующий, он же купировал некие действия правительства. Хотя этот командующий был младше создателей двигателей и прочих Тимофеевых-Ресовских, Королевых, в общем, красных директоров разных времен. Он просто не оставил Гному и Первому времени на эти все геополитические шашни. И разрешил им довоевать войну, пока мог. И все же они не успевали. Гном мрачнел. Месть не дотягивала до урона, принесенному его сердцу. "Японский снайпер дострелил меня". Войска уже двое суток проходили порциями через мост, направленные защищать Александровск-Сахалинский, но двигались дальше, не встречая серьезного сопротивления, да и не было в центре Сахалина японцев… И все же они не успели к концу войны.

Нельзя было объять необъятное. И хотя Гном знал, что если что-то хочешь сделать хорошо, то делай это сам или поручи другу, но на все не хватало суток, друзей и проводок через командование трех уровней. Он и так имел все полномочия. Почти бесконечные, но они ложились на конечные часы в сутках. Еще не хватало друга.

— На карте все выглядело логично, Маша.

— Мне тоже невесело, Александр Ильич! — Теперь, после его суточной отлежки в госпитале, уже Маша наносила события на ширму, испещренную знаками. Кадет Васильев ходил за Гномом денщиком, нянькой, кофеваркой и секретаршей. Кофе Гному запретили. Васильев был хороший парень. Медлительный. Варил ему кофе, тихарясь от Маши. Два или три раза Гном сбивал его с ног.

"На Итурупе сложился Гуадалканал", — так считал Первый. Их старая, четырехсотстраничная война между Вторым и Ямамото постоянно впрягалась в современную повозку, и Первый понимал, что он никогда не сможет принять и пережить дурную бесконечность, которая повторяется на каждом шагу. После севшего на брюхо десанта на Итуруп ничего нельзя было послать, — так, по мелочи, развлекались николаевцы. Рискуя. Ночью японцы забрасывали туда такую же мелочь с Кунашира. Усталый отряд десантников укарауливал их и с потерями уничтожал. Или пропускал и дрался на развалинах завода. Такой вот Мордор. Корабли ушли от одной стороны и не пришли к другой. "Но "Бурный" же был там, черт тебя возьми, Григорич!"

Григорич поседел, завод порушили, на резервных генераторах экономили горючку, но по ночам жарили рыбу и гребешков и бывали в новостях. Хорошая пища, да не лезла в горло. Хорошие решения, да не грели душу. Это было все равно, что расчленить труп отца. А потом попросить прощения. Остров был искалечен и испорчен. В домике врача валялись раненные и стонали от фельдшерских грубых рук. А когда у нас были врачи? Кто сюда поедет-то? Так, жены случайные. Роды рыбачки сами принимали. Испокон недолгого перестроечного века. Григорич думал про судьбу, занесшую его на этот Богом забытый остров из культурной столицы, где он прожил незаметно двадцать один неполный год. Почему-то он вспомнил, как бился' за строительство этой больнички, домика врача, за то, чтоб социалку подправили и погранцов усовестили. Ну, не дотационный мы регион, дайте вздохнуть-то, сволочи, мы вам тут Японию выстроим на одном отдельно взятом острове. Кому кричать? Приезжали министры, ловили гребешков. Так это было мелко… И просить, и ловить… Сыграло то, что он запасся оружием, и парочку раз они с капитаном Грищенко срывали высадку проклятым самураям, просто подпуская их к берегу и расстреливая с горки. Те лезли на смерть, как сумасшедшие. Никто из наших так воевать не хотел. К восьмому дню Григорич устал стрелять, поднимать дух и понял, что сейчас все это прекратится, и даже неясно — останется ли Итуруп у России или отдадут его Коидзуми, потому что Москва не сильно печется о его, Григорича, экономических и военных успехах. Столица была дурной матерью землям русским. А Питер немного нервным, но все же боевитым отцом. У этой парочки было его, Григорича, островное дитя без глазу. И никто не оценит этого хлопотливого обозничества, сиречь строительства, потому что все, что мы делаем, мы делаем для себя, или еще бывает делаем, что можем. Григорич уже не мог спать по два часа в сутки. Накатывалась усталая безнадега. Он был хорошим производственником и умелым торгашом, он был браконьером и таможенным проходимцем, дипломатом и спецом по рыбе, но никогда не хотел быть военным.