Сергей Переслегин – Война на пороге. Гильбертова пустыня (страница 78)
Служители Грановитой палаты, инстинктивно уберегая шапку Мономаха, закрылись на длительный переучет. Так что все Сеньки остались без шапок, и нужно было что-то спасать или как-то спасаться. Потому что гнев народный и вилы наголо всегда пугают тех, кто учил историю как процесс наказания экспроприаторов. Европа, затаившись, не хотела ни русских, ни денежных их вкладов, ни их реакторов, заводов, паев, контрактов и контрольных пакетов и вообще, как-то напряглась. Америка сияла для американцев. Белыми одеждами миротворцев. Столпы своей демократии японцы в девятидневной войне порушили и теперь склонили свои круглые головы: восстановим, мол, на новой основе, в лучшем виде.
Гном улетел в Питер и засел за книгу. Счастливчик. Из Управления его тихо уволили подполковником. Командующий, тоже теперь бывший, звал Гнома с женой и сыном восстанавливать адмиральскую дачу, обещал вертолет, причем корейский, гейзеры и старые связи старого вояки. Ведь война-то закончилась. "И мы то с тобой знаем, что победили".
Первого, наоборот, уже на десятый день треклятого договора послали в Японию с дипломатической миссией. По иронии судьбы за последние два года что-то там поменялось в особых верхах, и его благословлял в путь тот хозяин квартиры, который организовал некогда встречу с немецким Альфредом. Хозяин, правда, утратил бодрость, опирался на трость и страдал одышкой. "Чудны дела твои, Господи". Первый был не против поехать в Японию. "Давно уж он в Токио не был, с тех пор, как попал, на войну", — улыбчиво напутствовал его господин Невзоров, министр иностранных дел РФ. Этот, пожалуй, знает культурные коды всех времен. Со всеми этими мирными медленными реалиями предстояло жить. Тревожил дурацкий вопрос: зачем?
По ночам Первому снилось развертывание. Игорь тоже считал, что все зависит от развертывания. Он всегда считал экономику, не просчитался и на этот раз.
…Четвертого числа в мрачной для русских полосе войны 3-е японское авианосное оперативное соединение, не встретив, по обычаю, никого на своем пути, вышло из Кусиро и благополучно добралось до точки "сборки" Поронайской операции. Японцы уже привыкли за пять дней, что русские корабли болтаются около Владивостока или погибли от Петропавловской атаки, и они (то есть японские авианосные силы) — хозяева моря и могут беспрепятственно курсировать, где им приглянется и в силу своих тактических задач. Командование, конечно, было недовольно, узнав из Интернет-сводок маршрут "Разлива" мимо японских берегов. Но это, в конце концов, был всего лишь катер, рвущийся к себе в базу без ракет и вертолетов.
Третье Оперативное соединение японского флота могло похвастаться современными боевыми, а не учебными силами. Это были четыре легких авианосца "Осими", "Симокито", "Кинисаки", "Оминату", несущие по четыре катера на воздушной подушке и восемь вертолетов. Еще в соединение входило два крейсера, эсминец и четыре фрегата. Такие внушительные корабли были брошены против маленького Поронайска — поперечной узловой точки Сахалина. Операция была парной к предполагаемому захвату Углегорска и полному уничтожению той оборонительной позиции, которую русские ухитрились все же наладить на юге Сахалина. Одновременно японские войска должны были резко активизироваться на севере острова, создавая у русских впечатление, что противник — везде и бороться с ним бессмысленно. Такие комбинации любил проводить Гном.
И не было бы повести печальнее на свете, чем оборона Поронайска, если бы вечером 2-го числа Игорь и вице-адмирал Леонтьев с полномочиями от командующего Тихоокеанским флотом не добрались-таки до Петропавловска, не согласовали бы план войны с местным командованием, в тот момент пребывающем в полной растерянности, и не приказали бы, науськанные Гномом, вывести наспех залатанный "Бурный" из гавани в неизвестном, по крайней мере для японцев, направлении. Для вице-адмирала это было совершенно несвойственное поведение, но он вдруг зажег искорки в тусклых глазах и решил тряхнуть стариной — или страной, чем уж выйдет. Игорь подозревал, что такие смены сюжета могут быть не вполне корректны для психики, но время было военное. Крейсер замер где-то в выжидательной позиции, не "светился" и на связь не выходил. При выходе он получил команду — при случае стрелять по японцам, "туда, не зная куда". Попривыкнув за последние сутки к состоянию неопределенности и вдохновленный примером "Разлива", капитан устоялся в радиоактивной радиопустоте, ожидая если не команд, то собственных озарений.
По его Петропавловскому времени, по которому он жил с рождения, в восемь утра как раз начался штурм Поронайска.
Японцы не ожидали найти в бухте катеры и четырьмя "стингерами" наши грамотно сбили четыре вертолета, один из которых был десантный. Тут у японцев сработал сигнал о "превосходящих силах противника", и команду "отставить работать по берегу и немедленно атаковать флот неприятеля", как бы и не было это сильно сказано, они с воодушевлением приняли. За час эти господа в поисках "флота противника" потопили четыре наших героических катера и сбили разведывательный вертолет, пилот которого успел кинуть сведения на берег и вместе с машиной взорвался в воздухе. Тут на "Бурном" его и услышали. Не сильно разбираясь с количеством японцев в заливе, уподобившись японцам в Петропавловской операции, через полуостров "Бурный" по приказу капитана первого ранга Деточкина выпустил четыре "Москита" и, чуя последующую беду и изобилие японцев на свою карму, дал полный 32-х узловой ход в общем направлении на восток. Деточкина всегда учили, что свою армию нужно сохранять, и если он — последний крейсер своей деревни, то нужно или приберечь часть ракет, или даже вернуться в базу за новыми, и потом еще не один раз повоевать с авианосцами на неожиданных для них, но приличных для отскока дистанциях. Капитан был флегматичен, любил шахматы и слушал в наушниках песенки давненько умершего чукчи Виктора Цоя.
Прилетевшие из ниоткуда ракеты "Бурного" сильно попутали планы японцев об отсутствии кораблей противника. "Летучий голландец, что ли?" — думал капитан "Осими", учившийся в Европе. В моменты раздражения он думал на ненавистном ему английском. Он наблюдал, как тушат "Кинисаки", горящий как факел, в четырех милях от него. На "Кинисаки", как выяснилось позже, ракета не взорвалась, но прошлась под обшивкой по-русски, посему задела цистерны с горючим для вертолетов, и над кораблем поднялся черный дым.
Крейсер "Майя" получил два попадания, и вероятность его выживания была весьма малой. Там "москиты" разорвались, неся команде и кораблю быструю смерть. Четвертая ракета пробила фрегат "Сендай", и ему хватило, чтобы затонуть в ходе боя. Соединение бросило горящую "Майю".
Ее тут же отследил беспилотный разведчик, и с берега поднялись русские вертолеты на добивание. Крейсер был оставлен немногочисленной выжившей командой и затонул. "Кинисаки" искусством команды потушил пожар, но лишился электроники и навигации, потому в авианосном бою стал бесполезен. Это была любимая победа для Гнома: крейсер, фрегат, поврежденный авианосец против четырех вспомогательных катеров.
Поронайск оказался крепким орешком. Точнее, скоропалительную скорлупу русские расположили вокруг него. Бои за этот город продолжались двое суток, но взять его и перенести линию снабжения к северу, как это планировалось в Генштабе, японцы так и не смогли. Время поджимало, и утром 7-го сентября командующий Кирафутским фронтом генерал-майор Накато, собрав пехоту и артиллерию в один кулак, прорвал тонкую русскую линию между Углегорском и Поронайском и, оставив русские города-крепости в тылу, развернул наступление на северо-запад. Танки и броневики вышли к морю севернее Лесогорска, но этот успех не оказал на русские отряды, запертые в Углегорске, никакого воздействия, тем более, что русские аналитики, как оказалось, предвидели его и заранее организовали снабжение по морю. Накато уже не мог остановиться, хотя его войска таяли, а его коммуникативная линия, идущая через Красногорск, Томари, Чехов, Южно-Сахалинск на Крильон и Корсаков, была слишком длинна. "Русские партизаны-ролевики повысили ее транспортное сопротивление до бесконечности", — писали в Интернете. "Ну уж до бесконечности!" — качал головой Гном, отсылая "новости" сухопутному командующему.
Взятие Поронайска изменило бы все, но четвертый штурм города был отбит русской авиацией, действующей с аэродрома Смирных и захватившей господство в воздухе над Средним Сахалином. "Вот когда японцам пригодилось бы 3-е авианосное соединение, а еще лучше — 1-е или 2-е! Или даже 4-е", — злорадствовал Гном.
До Александровска-Сахалинского осталось один-два перехода, русских войск впереди не было, но горючее и боеприпасы подходили к концу, и Накато свернул на запад, чтобы захватить ненавистный русский аэродром и, если повезет, хоть немного топлива, и оседлать магистраль, ведущую к Тымовскому. Не дойдя буквально десяти километров до Смирных, его отряд встретил ожесточенное и грамотно организованное сопротивление и завяз в нем. В ночь на 9-е русские перешли в наступление против его растянутого фланга и тыла двумя группировками — непосредственно из района Смирных и прямо из Поронайска, а у Александровска и Томари у русских откуда-то сосредоточились две свежие дивизии, развернувшиеся на Смирных и Лесогорск. Войска на севере молчали по официальной военной связи и лишь иногда просили по мобильникам оказать хоть какую-то помощь или принять их последний рапорт.