Сергей Переслегин – Война на пороге. Гильбертова пустыня (страница 76)

— На Сахалине предполагается Львовско-Сандомирская операция.

Гном кивнул и перевел Леонтьеву:

— Мы в 1944-м предложили немцам на Сандомирском плацдарме сдаться. Немцы ответили стишками на русском: "мы в кольце и вы в кольце — посмотрим, что произойдет в конце". Байка есть такая со старой войны. У нас теперь тут новая война. Застрелиться можно. Тут воюем. Тут торгуем. Тут доверяем. Тут проверяем.

— Знаю я твою байку, — ответил адмирал. — Ты мне скажи, друг ситный, что у нас с Курилами будет? Как это вы с командующим лодок туда не послали? Хотя бы дизельных. Там подводники в гневе, когда ими чужие командуют.

Они сидели на кожаном диване в приемной.

— Боюсь, "молодая не узнает, какой у парня был конец", господа, — заключил Гном. — Григорича-то отдавать придется. Сахалин меньше жалко, чем Григорича. Больше того, что я ему послал по воздуху, там не сядет.

— А что ты ему послал, майор вездесущий?

— Да "Илюшку" с десантом — сесть на брюхо и молиться, чтоб не взорвались. Еще вчера. Как мы с вами договаривались, товарищ командующий.

— Это ты не со мной договаривался, майор. Я за самолеты ответственности не несу, тем паче — гражданские. Это вы там с ВВС разбирайтесь. А Головко шутить не любит. Впрочем, ему тоже не до шуток. Слышали такое? У него горючки в обрез. Война идет, а горючее выбрано… Кем оно выбрано? Ладно. Московских Ханов после войны расстреливать будем, если нас самих не порешат за самодеятельность в международном масштабе. Что там у тебя с Курилами?

— Может, Григоричу пригласить туда ООН или НАТО какое? Больно место хорошее. Центр АТР, — озабоченно ответил Первый. Он шутил, значится, был вполне в ладу с собой и прочими планами. — Ну, а как ваша челночная дипломатия, господин вице-адмирал?

— Мне бы челнок и другую вселенную, — в сердцах отозвался вице-адмирал. — Здесь японцы ядреную бомбу кинули в небушко, и теперь гадай их следующий шаг. Это называется "высотный взрыв электромагнитного заряда". Японцы все отрицают… Корейцы — тоже в тряпочку, вот Кирилл Андреевич прилетел из Сеула и молчит.

— Ну, я бы тоже отрицал. Корейцы совсем успокоились — не к ним непосредственно прилетело, значит — пронесет. А японцы там — рядышком совсем — тренируют свой Учебный флот. Смех на палке: тут воюют, тут тренируются, тут рыбу заворачивают по браконьерским углам. Ажно корейцы раздулись от предвидения. Мол, на страже мы! Видел я этих стражей! Но хоть оружие предлагают. Сбывают, то есть. На тебе, Боже, что нам негоже… Вертолеты у них, прямо скажем… Но своих-то мы не сделали: каких мог взять — таких поставят, — Кирилл умолк. — Корея сгорит в этом котле. Еще и мы опалимся, — грустно добавил он.

— В общем, "пришел Наполеон к Москве сожженной", — объяснял Гном, закончив со своими "лодками", расчетами и прочей магией. Он был доволен Охинской операцией, правда, называл ее на совещании отвлекающей. Уже после войны Гном узнал, что, в довершение ко всему японскому горю, второй временный японский КАМАЗ расстрелял издалека первый — то ли по недомыслию, то ли что-то там напутали, в общем, поэтому воссоединение десантов не случилось, и, хотя войск в районе было больше, чем все русское население сахалинских северов, бродили враги, зачастую безрадостно и безрезультатно. Туман рассеялся к 7-му числу, в этот день их и выбили с территории, причем задумчивые американцы с героической платформы участвовали в войне вместе с нами, и никто из пятерых янки серьезно при зачистке территории от самураев не пострадал. Японцы, привыкшие к каким-то литературно компьютерным боям, так и не приспособились к русскому партизанскому стилю — "укуси и беги" и, наконец, устали. Охинцы, потерявшие город и половину жителей, всех остальных сразу объявили героями, в том числе в "лучшие люди" попал и "Владленовский" десант с северо-запада, наспех собранный в Приамурье, — как писали в Интернете.

— Ничего себе наспех, — возмутился Гном. — Продуманная тонкая операция. Из Хабаровска все время вопили, что "кто-то пойдет под суд за несанкционированное", но неотвратимо наступало пятое число, четвертый день войны, и Россия просыпалась…

— И "он сказал, держись браток, и я держался", — это говорил Первый в шифровальной, где Маша зашивалась смертельно без Гнома, но все равно кокетничала с бывшим шефом. Гном на сутки отправился командовать вместе с "сушей": закончил свои "лодки" и на радость адмиралу Веревке четвертого сентября в ночь улетел в Хабаровск. Там он добрался до сухопутного штаба, где у него нашлись дружки, "крыша" и кофе. Он нарушал субординацию и правила полетов. Первый лишь спустя сутки узнал, что Гном с Владленом спелись по своей "Нуль-Т" связи и высаживали десанты на полуострове Шмидта транспортами, взятыми в Николаевске под честное слово, тут же нарушенное, "но уже было поздно". Что там, в Николаевском порту, делали два экраноплана, было совершенно непонятно. "У моста должны быть — как есть под трибунал!" — орал командующий. Но напрасно. Оказывается, Владлен еще два дня назад на "Сесне" вылетел в Николаевск и оттуда руководил погрузкой людей и техники… Никогда прежде он не ходил на экранопланах. Мечтал. Сбылось.

"Атмосфера накалилась, — подумал Игорь, — раз группа распалась по своим задачам, не успевая координировать, просто доверяя, что все остальные впишут нужное в тот же контекст". На Игоре лежала экономика этой войны, и она буксовала, но ехала. Первый с Кириллом вообще удалились в международные таинства. Игорь чувствовал себя племенным быком, на которого вся надежда. А он уже очень устал.

Выжившие на охинской платформе американе транслировали свои интервью всему миру, несмотря на дипломатические ноты и протесты, харисменты и дивертисменты испугавшихся европейцев. Потому что война не кончалась, а они в Европе все еще решали, что же будет правильнее, а Америка не вмешивалась, и конец света витал черным бакланом над Боденским озером, и в европейских церквях как-то жалостливо звонили колокола, словно давая понять, что благородный Старый свет своею гуманистической, но согбенной позою не держит бразды влияния, и из старческой руки они выпадут уже сейчас. А кто подхватит — то неизвестно местному оракулу. Японского ига никто особенно в Европе не ожидал, но непонятное и непредвиденное вдвойне страшно, и средневековое мракобесие исподволь подсвечивало бюргерам чужим солнцем. Какими бы ни были хозяева суперпостиндустриальными, но вассалами оказаться — лучше смерть, — считал гордый Швейцарец, немец и, что уж совсем странно, поляк. И чтобы не бояться, надо воевать: раздолбать, наконец, Россию, ведь всегда все выигрывали именно от ее разгрома. Это была совсем уж странная логика статей и памфлетов ведущих политических обозревателей Европы. Но когда тебе страшно, логика убегает первая, за ней справедливость, а следом летит все наносные "христианские чувства".

Политики по старинке собрались в Генуе. К концу четвертого дня войны Москва приняла, наконец, серьезные решения и к вечеру объявила войну Японии. Поговаривали, что американский посол диктовал, умолял. Убеждал и угрожал "не делать этого". Ох, уж эти русские…

В стране на всех каналах прозвучало: "И летели наземь самураи под напором стали и огня". Страна заинтересованно засмотрела на войну как на первенство мира по футболу. В этот день японцы проиграли по культурным кодам, потому что коды истории страны неисправимых дураков и недостроенных дорог оказались сильнее.

Но "огня и стали", как всегда, не хватало русским. Японцы поднакопили американской военной начинки. Корабли наши помогали суше плохо, а на суше были жалкие крохи необходимых для средней войны войск. И не всегда геройских, видит Бог. Это была не новость для матушки истории и не крах для тетеньки России, Так вечно случалось. Но, написав на своем знамени "только черная година соберет нас воедино", страна окрестилась и стала разворачиваться в марше. И злобный японский пекинес, обернувшись, уже увидел за спиной настоящего льва. "Однажды японцы уже не ждали нас через Хинган", — задушевно вещал по CNN фантаст Калашников. Альтернативщики вечно оказываются в командировке за границей, когда в стране совсем неальтернативно идет живая война. Писатели и есть…

"Приходил тут один, с головой не в ладах. Прописать обещался в романчике", — пел Арбенин над засыпающим Гномом.

"И такая красивая концовка была бы у этого Сюжета, если бы японские гады не посчитали все заранее и не обозначили в своей доктрине, как эстетику поражения…", — думал Первый. Этого он никогда не говорил адмиралу. "Зачем ему горькие истины?"

Первый все это читал в последнем пойнте Владлена. Интернет-поколение вслед потешному профессору Лири успевало надышаться перед смертью и надышать друзей своими словами. Энтузиазм страны, повернувшейся, наконец, в сторону окровавленного, но пока еще своего Дальнего Востока, Первый ощущал, но проблемы от лома "эй, ухнем!" тоже предвидел. Вот уже Владлен, нарушив приказ, возглавил операцию "Туристы", прошел с отрядом через полуостров Шмидта, седьмого сентября отбил Оху и там погиб. Ничего тупее нельзя было придумать. Аристократическая ветвь их компании сломалась и увяла, гордецов больше не было… Муз и музыки он после себя не оставил. Так, политический дневник последних сообщений. Отправился к Ямамото на блины. Черт. "Аналитики выживают даже при оккупации: просто кормятся у чужих. Радуйся, торговец, закупай мыло!" — с горечью думал Первый. Лордова команда в Приморье уже без всяких приказов из Центра развернула контртеррористические операции по всему фронту, прикрытые, якобы, отсутствием связи. Гном, собака, все знал.