Сергей Патрушев – Знак зодиака: Рыбы (страница 3)

— Собачники что говорят? — Горин достал сигарету, но закуривать не стал — просто вертел в пальцах, наслаждаясь знакомым, успокаивающим жестом.

— Ничего не видели и не слышали, — Ковальчук пожал плечами. — Говорят, туман был жуткий, собаки вели себя странно — скулили, не хотели идти к воде. Обычно бегут купаться, а тут упирались. Один из собачников сказал — цитирую: «Пёс у меня на море вырос, а тут как щенок дрожал и подвывал». Ну и всё, больше ничего.

— Проверьте по базе без вести пропавших за последние сутки, — распорядился Горин. — И за трое суток, и за неделю. И за месяц. Вообще по всему региону, включая соседние области. И свяжитесь с пограничниками: может, лодку какую видели или яхту, или катер. Может, сухогруз проходил. Может, с круизного лайнера кто-то упал, хотя откуда там лайнеры в октябре. И ещё — проверьте краеведческий музей. Прямо с утра, как откроются. Платье это… Оно музейное. Может, пропажа какая была, кража экспонатов. Может, реконструкторы чудят.

Он развернулся и пошёл к воде, оставив Ковальчука дописывать распоряжения. Море дышало тяжело, с присвистом, волны лизали песок у самой кромки, оставляя пузырящуюся, желтоватую пену, и в этой пене Горину почудились мелкие, светящиеся искорки — но, возможно, это просто отражался свет фонарей. Он закурил наконец, глубоко затянулся, глядя в туман, который и не думал рассеиваться. Наоборот, он стал ещё гуще, ещё плотнее, и теперь фонари оперативников казались размытыми жёлтыми кляксами на сером холсте, а фигуры людей — тенями, колеблющимися в неверном свете. В голове у Горина крутились слова Полины Валерьевны, и от них становилось неуютно — не потому, что он боялся, а потому, что они не укладывались в привычную схему. Он не любил загадок. За двадцать лет работы — сначала курсантом, потом оперуполномоченным, потом следователем — он привык к чёткой логике преступлений. Есть мотив — деньги, ревность, месть, страх. Есть способ — нож, пуля, удавка, яд. Есть жертва и есть убийца. Между ними — связь, следствие, улика. Ножи оставляют раны, пули — отверстия, удавки — странгуляционные борозды, яды — характерные изменения в тканях. Всё это укладывалось в понятную, стройную картину мира, где каждое действие имеет противодействие, где ничто не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Даже самые изощрённые, самые запутанные преступления рано или поздно раскрывались, потому что преступник всегда оставляет след — физический, психологический, цифровой. А тут — ни следа, ни мотива, ни способа. И эта странная, светящаяся чешуя, от которой почему-то немеют кончики пальцев, как от слабого электрического разряда.

Он швырнул окурок в воду, проследил, как его подхватила волна и утащила в белую мглу, и вернулся к машине. Достал из бардачка планшет, открыл протокол осмотра места происшествия и начал заполнять графы своим мелким, убористым почерком, который понимала только его секретарша да он сам. Писать приходилось на капоте, подсвечивая фонариком, и туман оседал на бумаге микроскопическими каплями, размывая чернила, заставляя буквы расплываться, словно сам климат протестовал против фиксации происходящего. «Место происшествия: Песчаная коса, 50 метров восточнее старого пирса, — писал он. — Время осмотра: 6 часов 15 минут. Объект осмотра: труп неизвестной женщины, на вид 22-25 лет, европеоидной расы, волосы светлые, глаза закрыты. Особые приметы: отсутствуют. Одежда: платье старинного покроя, предположительно конец XIX — начало XX века, цвет тёмно-зелёный, материал, визуально напоминающий натуральный шёлк. При трупе обнаружены фрагменты неизвестного вещества, похожего на рыбью чешую, в количестве семи штук, серебристого цвета, обладающего люминесцентным эффектом». Он остановился, перечитал последнее слово, поморщился и исправил «люминесцентным» на «светоотражающим». Потом зачеркнул и «светоотражающий» и написал «обладающего способностью отражать свет». Меньше мистики. Меньше поводов для дурацких версий, которые немедленно начнут плодиться, как только слухи о странной находке поползут по городу. А слухи поползут — Омут был маленьким, все друг друга знали, и утаить что-либо было практически невозможно.

Когда он заканчивал писать, из тумана вынырнула фигура — не от пирса, не от машин, а со стороны старого маяка, который стоял на дальней оконечности косы, давно заброшенный, с выбитыми стёклами и ржавой винтовой лестницей внутри. Это был Митрич, один из рыбаков, нашедших тело. Он стоял поодаль, за линией ограждения, которую Ковальчук натянул между двумя колышками, мял в руках вязаную шапку и явно хотел что-то сказать, но не решался подойти. Горин заметил его, махнул рукой, подзывая, и старик приблизился — медленно, боком, как подходит к незнакомому человеку собака, не уверенная, ударят её или погладят.

— Ну, рассказывай, — сказал Горин без предисловий, разглядывая его. — Во сколько вышли, как нашли, что видели. Всё по порядку.

— Да что видели-то, — Митрич шмыгнул носом, переминаясь с ноги на ногу. Глаза у него были красные, воспалённые — не то от недосыпа, не то от выпитого, не то от солёного ветра, а скорее всего, от всего вместе. Но говорил он трезво, внятно, и руки, державшие шапку, не дрожали. — Вышли затемно, как всегда. Я Серёгу в третьем часу разбудил, у него моторка на приколе у лодочной станции. Туман стоял — зверь, я такого лет двадцать не видел, с восемьдесят пятого года, когда ещё на сейнере в море ходил. Мы лодку спускали почти на ощупь, фонарь не брал — луч упирается в эту белую стену и назад в глаза бьёт. Я говорю Серёге: «Не к добру такой туман, не будет клёва, поворачиваем, Митрич, не дури». А он упёрся: «В такую погоду, — говорит, — самая рыба идёт, она туман любит, подходит к берегу кормиться». Ну, вышли. Сеть поставили, метров сто от берега, на глубине. Сидим, курим, молчим. Чайки орут, как резаные, но высоко, не видно их. Я ещё подумал: «Чего они орут, дуры, в такую рань? Обычно чайки на рассвете просыпаются, а тут ещё темень». А потом слышим — плеск.

— Какой плеск? Опиши подробнее, — Горин достал сигарету, протянул Митричу, тот взял, кивнув, закурил, прикрывая огонёк ладонью.

— Не такой, как от рыбы. Рыба, когда плещется, — звук резкий, хлёсткий. А тут — будто кто-то большой идёт, плавно так, мощно. Как если бы дельфин выпрыгнул и обратно ушёл, но у нас дельфинов в заливе нет, они южнее держатся. Я на воду посветил — ничего. Только круги пошли, широкие, расходящиеся, и пена, как от винта. Но тихо всё, моторов не слышно. Вообще тишина была — жуткая, мёртвая, только чайки орали. И тут — тишина. Чайки разом замолкли. Я аж вздрогнул. Серёга говорит: «Слышь, Митрич, а ведь тихо стало». А у меня, не поверите, Артём Сергеевич, волосы на загривке дыбом встали. Я мужик не робкий, вы знаете, я и в море тонул, и в переделках бывал, а тут — страх какой-то животный, иррациональный. Я Серёге говорю: «Всё, хорош, уходим, не нравится мне здесь». Стали сеть выбирать, а она пустая, ни одной рыбёшки, даже мелочи не запуталось. А мы вчера в том же месте сети ставили — полный улов взяли. И вот тут отлив начал падать резко, быстрее обычного, я такого отлива не видел никогда — вода как из ванны уходит, с хлюпаньем. И на песке — она. Лежит, как на витрине. Руки по швам, волосы разложены, платье это… Мы сначала подумали — манекен. Розыгрыш. Потом ближе подошли — а это человек. Живая. То есть… неживая. Но как живая.

— Во сколько это было?

— Часы у меня встали, — Митрич виновато развёл руками. — У меня старый «Полёт», ещё отцовский, он от влаги останавливается. Но ещё до рассвета, это точно. Может, в пятом часу, может, в начале пятого. Я время плохо чувствую, когда на воде.

— А почему ты сказал «как на витрине»? — зацепился Горин. — Что именно ты имел в виду?

— Ну… — старик замялся, покосился на фургон, куда уже загружали тело. — Она красивая была. Слишком красивая для мёртвой. Мёртвые, они… другие. Они уже не здесь. А она была как живая, только не дышала. И песок вокруг неё — как блин, ровный, ничьих следов. А вода вокруг стояла, лужицы, а на ней — ни капли. Сухая вся. Платье сухое, волосы сухие. Как такое может быть, если её море выбросило? Море не сушит, оно мочит. Это любой дурак знает.

Горин записал его слова в блокнот, хотя понимал, что эти детали не войдут в официальный протокол. Потому что они противоречили здравому смыслу, законам физики, всему, чему его учили. Тело, выброшенное морем, не может быть сухим. На нём не может быть старинного шёлкового платья без единого повреждения. И чешуя в складках одежды не может светиться в темноте, излучая собственный, ни на что не похожий, живой свет. Но всё это было. И с этим предстояло работать — ему, Артёму Горину, капитану полиции, скептику и прагматику, человеку, который не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в гороскопы.

Он отпустил Митрича, велел Ковальчуку заканчивать с осмотром и готовить документы для возбуждения дела, а сам сел в машину. Прежде чем повернуть ключ зажигания, он достал из внутреннего кармана куртки удостоверение, раскрыл его и долго смотрел на фотографию. Уставший мужчина с короткой стрижкой, лёгкой небритостью и взглядом, в котором читался цинизм пополам с усталостью. Под фотографией — фамилия, имя, отчество, звание. Всё чётко, ясно, определено. Он закрыл удостоверение, сунул обратно и достал пакетик с чешуйками. Семь штук. Семь серебристых, переливающихся овалов. Семь — число, которое его мать назвала бы магическим. «Семь — число Рыб, Артёмка. Семь нот, семь цветов радуги, семь дней недели. Ты, как Рыбы, должен чувствовать эти вибрации». Он резко убрал пакетик, завёл двигатель, и «Нива», кашлянув, поползла сквозь туман обратно в город.