Сергей Патрушев – Знак зодиака: Рыбы (страница 2)

— Артём Сергеевич, — сказала она вместо приветствия, и голос её, низкий, прокуренный, с хрипотцой, звучал странно — в нём проскальзывали нотки растерянности, не свойственные этой железной женщине, которая на своём веку искромсала скальпелем сотни тел и, казалось, уже ничему не удивлялась. — Я пока ничего не понимаю. Вообще ничего. Вы только посмотрите.

— С чего вдруг? — Горин подошёл ближе, кивнул Ковальчуку, который ответил ему нервным, дёрганым кивком, и опустил взгляд туда, куда показывала Полина Валерьевна.

Девушка лежала на спине, вытянув руки вдоль тела, и поза её была такой неестественно правильной, симметричной, словно кто-то тщательно укладывал её, поправлял складки платья, распрямлял пальцы. Ей было на вид не больше двадцати пяти, может, даже меньше — возраст терялся в этом странном, вневременном выражении лица. Тонкие, почти прозрачные черты, высокий, без единой морщинки лоб, брови вразлёт, светлые волосы, разметавшиеся по песку и уже потемневшие от влаги, но не спутанные, не слипшиеся, а лежащие ровными прядями, как у женщин на картинах прерафаэлитов. Глаза закрыты, длинные, чуть загнутые вверх ресницы отбрасывали тонкие, ажурные тени на бледные, фарфоровые щёки. Губы чуть приоткрыты, словно она хотела что-то сказать, но передумала в последний момент, и на губах застыл не то намёк на улыбку, не то просто игра света. Выражение лица было не испуганным, не мучительным, не тем застывшим ужасом, который Горин сотни раз видел на лицах жертв насильственной смерти, — скорее, торжественно-спокойным, отрешённым, как у святых на старых иконах, на которые он заглядывался в детстве, когда бабушка водила его в маленькую церквушку на окраине их городка. Он тогда ещё думал, что святые похожи на спящих кукол, и боялся, что они откроют глаза.

Но взгляд его приковало не лицо. Одежда. Полина Валерьевна была права, тысячу раз права — так сейчас не одеваются. Так, вероятно, не одевались уже лет сто, а то и больше. Длинное платье из тяжёлого, струящегося материала, напоминающего шёлк, но более плотного, более насыщенного по цвету — цвета морской волны, глубокого, переливающегося от тёмно-зелёного до почти чёрного, в зависимости от угла падения света. Высокий глухой ворот, плотно облегающий шею, длинные рукава, заканчивающиеся узкими манжетами с крошечными петельками для пуговиц, и ряд мелких перламутровых пуговиц, идущих от горла до пояса, — каждая пуговица была размером с ноготь мизинца и переливалась бледно-розовым, зеленоватым, голубым, словно внутренняя сторона морской раковины. Платье было старомодным до такой степени, что Горину на ум пришли музейные экспонаты, виденные им в краеведческом музее, — одежда горожанок конца девятнадцатого века, бережно сохранённая под стеклом. Но это платье не было музейным. Оно было совершенно не повреждённым — ни потёртостей на локтях, ни разрывов, ни выцветших пятен, ни следов долгого пребывания в воде. А в том, что тело должно было контактировать с водой, сомнений не возникало — его нашли на отливном пляже, в двадцати метрах от кромки воды, и песок вокруг был влажным, пропитанным морем. Это было невозможно, и от этого «невозможно» у Горина начинало свербеть где-то в затылке, в том участке мозга, который отвечал за профессиональную интуицию.

— Время смерти установить не могу, — Полина Валерьевна перехватила его взгляд и заговорила тише, явно не желая, чтобы слышали остальные, хотя остальных было всего двое — Ковальчук да водитель фургона, дремавший за рулём. — Трупное окоченение отсутствует полностью. Это как если бы она умерла только что, но при этом температура тела… она совпадает с температурой окружающей среды. А это десять градусов, не выше. Тело остывает со своей скоростью, вы знаете. Чтобы остыть до десяти градусов, нужно несколько часов. Но тогда должны быть гипостатические пятна, а их нет. Признаков гниения нет. Кожа чистая, тургор сохранён. Я бы сказала, что она умерла час-два назад, но… Артём Сергеевич, вы посмотрите на её кожу. Она не мацерирована. Если тело было в воде, даже недолго, хотя бы несколько часов, кожа должна сморщиться, особенно на кончиках пальцев, на ладонях. Эффект «руки прачки». А тут — как живая. И этот разрез платья… Видите? Ни одной морщинки, ни одной складочки лишней. Как будто её только что сюда положили, из шкафа достали и положили. Но следов-то нет!

— Следы волочения? — спросил Горин, приседая на корточки рядом с телом. От девушки пахло морем — но не тем знакомым, чуть затхлым запахом, который остаётся на коже после купания в заливе, а другим, более глубоким, холодным, йодистым запахом, какой бывает, если открыть банку с морской капустой или зайти в рыбный отдел большого магазина. И ещё чем-то — сладковатым, едва уловимым, как запах цветущих водорослей.

— Никаких. Песок вокруг не потревожен. Я специально смотрела, и Ковальчук смотрел, и фотограф снимал. Она лежит так, словно опустилась сюда сверху, понимаете? Словно её положили с величайшей осторожностью, а потом разгладили все следы своего присутствия. Но ветра нет, песка нет на платье, а отлив не оставил вокруг неё характерного рисунка — этих волнообразных бороздок, которые всегда остаются на песке после ухода воды. Она как влитая в этот песок. Как будто она всегда здесь лежала.

Горин достал из кармана маленький фонарик — не полицейский, а свой, личный, купленный в магазине для подводного плавания, мощный светодиодный луч которого мог пробить даже самую мутную воду. Он посветил на лицо девушки, изучая каждую черту, каждую родинку. Кожа была безупречной, без косметики, без следов загара, без единого изъяна — такая кожа бывает у людей, которые никогда не выходят на солнце или пользуются услугами дорогих косметологов. Потом перевёл луч на руки, сложенные на животе. Пальцы длинные, тонкие, ногти аккуратные, покрытые бледно-розовым лаком без единого скола, словно маникюр сделали час назад. Ни царапин, ни синяков, ни обломанных ногтей — никаких следов борьбы. Горин перевёл луч выше, на ворот платья, и замер. В глубокой складке ткани, у самого горла, что-то блеснуло — мелкое, серебристое, перламутровое, отразившее луч фонаря радужной искрой.

— Это что? — он наклонился ниже, почти касаясь носом платья. — Чешуя?

— Похоже на то, — медленно кивнула Полина Валерьевна, и в голосе её Горин уловил ту особую интонацию, с которой врачи сообщают о неожиданной находке на рентгене. — Я заметила. Там не одна. Я насчитала семь штук. Они все в складках, в глубине, как будто их специально туда засунули. Или… они осыпались с чего-то. Но это, Артём Сергеевич, не рыбья чешуя. Я немного понимаю в ихтиологии, у меня муж рыбак, мы с ним полжизны на рыбалке, я всякой чешуи насмотрелась. У камбалы чешуя мелкая и жёсткая, как наждак. У окуня — с зазубринами, колючая. У карпа — крупная, золотистая, плотная. У сельди — нежная, но сухая, ломается в пальцах. А эта — видите? — она протянула ему пинцет, которым уже успела подцепить одну чешуйку, — как слюда. Гнётся, не ломается. И светится.

Горин взял пинцет, стараясь не трясти рукой, поднёс чешуйку к глазам. Она была овальной, идеально гладкой по краям, с концентрическими линиями, расходящимися от центра, словно годовые кольца на срезе дерева, и внутри этих линий переливалось, пульсировало что-то жидкое, серебристое, словно ртуть, но мягче, теплее по оттенку. Чешуйка действительно светилась — мягким, лунным светом, неярким, но различимым даже в луче фонарика, и от неё шло едва уловимое тепло, как от нагретого на солнце камня. Горин перевернул её, посмотрел на просвет — внутри, в толще полупрозрачного материала, словно медленно текли, смешивались серебристые и голубоватые слои. Он вдруг поймал себя на мысли, что не может оторвать взгляд от этого свечения, что оно завораживает, притягивает, как огонь притягивает мотылька, и это было настолько неприятное, чуждое его рациональному сознанию ощущение, что он резко, почти грубо положил чешуйку в пакетик для улик, который протянул подоспевший Ковальчук.

— Что думаете, Полина Валерьевна? — спросил он, поднимаясь и отряхивая колени, хотя колени были сухие. — Есть реалистичная версия?

— Реалистичная? — она хмыкнула, снимая перчатки. — Реалистичная версия такая: неизвестная девушка, одетая в антикварное платье, скончалась при невыясненных обстоятельствах, после чего неизвестные лица доставили её на Песчаную косу, уложили на песок с величайшей аккуратностью, засыпали в складки одежды неизвестное вещество органического происхождения, похожее на чешую неизвестного животного, а затем удалились, не оставив никаких следов, включая собственные следы на мокром песке. Вас устраивает такая версия?

— Меня она не устраивает ни в малейшей степени, — мрачно ответил Горин. — Ковальчук, что свидетели?

Сержант Ковальчук, до этого молча стоявший в стороне, шагнул вперёд и открыл свой блокнот, хотя, судя по бегающим глазам, читать по нему не мог — писал в темноте, наверняка каракулями. Он вообще был парнем старательным, но нервным, и эта находка выбила его из колеи сильнее, чем хотелось бы Горину.

— Личность не установлена, товарищ капитан. Документов при ней нет. Карманов у платья нет, я проверил. Ни колец, ни серёжек, ни цепочек — вообще никаких украшений. Как будто она из ниоткуда взялась. Митрич, ну, рыбак, который её нашёл, говорит, что они с Серёгой вышли на лодке около четырёх утра, туман уже был, но не такой густой. Сеть поставили, сидели, ждали. Потом услышали плеск, но не рыбий — «будто кто-то большой идёт», это его слова. Посветили — ничего, только круги по воде и пена, как от винта, хотя никаких лодок поблизости не было. Потом резко начался отлив, быстрее обычного, и на песке они увидели её. Сначала думали — манекен, кукла. Подошли — а там человек. Ну, они в полицию сразу. Больше никого на берегу не было, только собачники, но те пришли позже, когда уже рассвело.