Сергей Патрушев – Тень лучшего друга (страница 3)

— Зачем? — я заставил себя улыбнуться, и улыбка вышла кривоватой, жалкой пародией на беззаботность, которую я так старательно культивировал. — Чтобы мешать тебе строить карьеру и покорять американских красавиц? У меня здесь работа, Дэн, ипотека, которую я только начал выплачивать, и кот.

Кота, разумеется, у меня не существовало, а существовала лишь та самая ипотека за квартиру, купленную год назад, когда я вдруг осознал, что наши общие планы рушатся, как карточный домик, и что Дэн всё чаще пропадает у той девушки, у Алисы, в то время как я лежу по ночам без сна и убеждаю себя, что это нормально, что друзья должны радоваться друг за друга и что я просто собственник и эгоист, вбивая эту мантру себе в голову так часто, что почти поверил в неё. Квартира была моей попыткой пустить корни, моим способом сказать самому себе: «Смотри, у тебя есть обязательства, у тебя есть ипотека, ты не можешь просто сорваться с места и побежать за ним, как бездомная собачонка, так что прекрати мечтать о несбыточном и начни жить реальной жизнью». Но реальная жизнь, как назло, упорно не желала становиться полноценной без него, она оставалась какой-то половинчатой, незавершённой, словно симфония, в которой забыли дописать вторую скрипичную партию.

— Я серьёзно, — произнёс Дэн, поднимая наконец глаза, в которых плескалась та странная, отчаянная решимость, что бывает у человека, собирающегося прыгнуть в ледяную воду с осознанием невозможности пути назад, и это выражение было точь-в-точь как у меня тогда, в шестнадцать, на том самом глупом споре, когда я стоял на краю обрыва, глядя в тёмную воду, и понимал, что сейчас сделаю шаг вперёд — не потому, что он сказал «слабо», а потому, что я не мог позволить ему увидеть мой страх, не мог позволить ему разочароваться во мне. Сейчас на кону стояла не просто уязвлённая гордость, а вся наша дальнейшая жизнь, и я видел по его глазам, что он это понимает. — Я подумал... Может быть, нам давно пора перестать притворяться?

Тишина, повисшая в кухне, обрела почти физическую плотность, её можно было потрогать, как холодный, дрожащий кисель, пронизанный звуками шумящих в стене труб, капающей из неплотно закрытого крана воды и моего собственного сердца, бьющегося громко, набатом, отдаваясь пульсацией в висках. Перестать притворяться — эти слова звенели в воздухе, не желая оседать, они кружились вокруг меня, как назойливые осенние мухи, и я судорожно пытался расшифровать их истинный смысл, перебирая в уме все возможные интерпретации, одну страшнее другой. Говорил ли он о нашей дружбе как о ширме, за которой мы оба прячемся от чего-то большего? Замечал ли он мои взгляды, которые я так старательно прятал, отводя глаза всякий раз, когда он оборачивался? Чувствовал ли он ту дрожь, что сотрясала меня в тот единственный вечер, когда мы, выпив слишком много дешёвого вина, уснули на моём диване, и он во сне обнял меня, притянув к себе, а я лежал без сна до самого утра, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это мимолётное, случайное тепло, и молился всем богам, в которых не верил, чтобы этот момент никогда не кончался? Я боялся ответов на эти вопросы, боялся до тошноты, до головокружения, потому что любой ответ — положительный или отрицательный — нёс с собой разрушение нашего привычного мира. Если он скажет, что заметил, что всё понял и что ему противно, — я умру от стыда. Если он скажет, что заметил и что чувствует то же самое, — я умру от счастья, а это, как ни странно, пугало меня не меньше.

Я отпил кофе, и он оказался горьким и обжигающим горло, давая мне короткую передышку, необходимую для того, чтобы собраться с мыслями и надеть привычную броню сарказма — мою самую надёжную защиту, которая ни разу не подводила меня за все эти годы. Сарказм был моим щитом и мечом, моим способом держать людей на расстоянии, моим лекарством от любой душевной боли. Я спросил с деланно поднятой бровью, вложив в эту фразу всю ту иронию, на которую был способен:

— Притворяться в чём? В том, что тебе нравится мой кофе?

Удар сработал именно так, как я рассчитывал, мгновенно сменив напряжённо-решительное выражение лица Дэна на растерянно-обиженное, и я мысленно похвалил себя за эту способность давать пощёчину юмором, обращая в шутку любой его порыв к серьёзному разговору, к прорыву той дамбы, которую мы оба старательно возводили долгие годы. Мной руководил глубинный, животный страх, тот самый страх, который заставляет газель замереть при виде льва, — страх, что если мы начнём этот разговор по-настоящему, обратной дороги уже не будет и наши отношения рухнут окончательно, убитые ядовитыми словами быстрее и надёжнее, чем любым расстоянием, даже расстоянием до Сиэтла. Я боялся потерять его, боялся даже незначительного охлаждения, боялся, что после этого разговора он будет смотреть на меня иначе — с жалостью, с неловкостью, с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, когда они узнают о ком-то что-то глубоко личное и не вполне удобное. Я предпочитал вечно хранить свой секрет, носить его в себе, как носят неизлечимую болезнь, и умереть вместе с ним, лишь бы только не видеть, как меняется его взгляд при слове «люблю».

— Я про другое, и ты это знаешь, — его голос приобрёл жёсткость, ту особую, непреклонную жёсткость, которая всегда появлялась у него в моменты крайней решимости, когда он уже принял решение и ничто на свете не могло заставить его свернуть с выбранного пути. Он отставил недопитую чашку на стол, и этот глухой стук керамики о дерево прозвучал как точка в конце предложения, как звук захлопывающейся ловушки, как сигнал того, что обратного пути действительно нет. Затем он сделал шаг ко мне, вынуждая меня инстинктивно отступить и упереться поясницей в кухонную столешницу, отрезав себе все пути к отступлению — физические и метафорические. Он стоял слишком близко, заполняя собой всё пространство, как всегда заполнял его в моей жизни, и я чувствовал запах его парфюма, смешанный с запахом табака и осеннего дождя, — тот самый аромат, который преследовал меня в снах, который я пытался найти в толпе на улице, который казался мне самым родным запахом на свете. — Я про нас, про нас с тобой, про то, что происходит между нами уже лет десять как. Я устал, слышишь? Я устал делать вид, что ты мне просто друг.

Мир сузился до размеров этой кухни, до его глаз, в которых я увидел собственное отражение — испуганного, загнанного в угол человека, который так долго жил в парадигме «просто друга», так долго убеждал себя, что эта роль является высшей формой доступной ему близости, что теперь, когда он сам выбивал табуретку у меня из-под ног, я испытывал лишь панику, сходную с той, что испытывает узник, внезапно ослеплённый ярким светом после многолетнего заточения в темнице, где свет начинает жечь глаза и казаться врагом, а свобода представляется не освобождением, а угрозой. Мой разум судорожно метался в поисках выхода, в поисках какой-нибудь спасительной шутки, которая могла бы разрядить обстановку, но шутки кончились, арсенал сарказма был опустошён, и я остался совершенно безоружным перед ним, перед его словами, перед его близостью. Я чувствовал, как рушатся последние бастионы моей обороны, как трещит по швам моя драгоценная броня, как всё то, что я так старательно прятал все эти годы, рвётся наружу, не подчиняясь больше никакому контролю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.