Сергей Патрушев – Тень лучшего друга (страница 2)

— Я уезжаю, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в стерильной тишине моей пустой квартиры эти два слова прозвучали как выстрел, эхо которого ещё долго металось между стен, отражаясь от потолка и пола, проникая в каждую клеточку моего существа. Уезжаю. Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое, как гильотина. Уезжаю — значит, всё кончено. Значит, наши редкие встречи, наши разговоры до утра, наше «вместе», которое никогда не было по-настоящему вместе, — всё это подходит к концу. Он уедет, и я останусь здесь, в этой квартире, которая без него станет ещё более пустой, ещё более молчаливой, ещё более похожей на склеп. Я представил себе утро без возможности позвонить ему, вечер без надежды на его внезапный визит, ночь без мыслей о нём — и понял, что такая жизнь будет лишь бледной тенью существования, механическим функционированием организма, лишённым души. Рука, державшая турку, дрогнула, и немного воды выплеснулось на раскалённую конфорку, зашипев и мгновенно испарившись, оставив после себя лишь крошечное белое пятно соли — такое же крошечное, как моя надежда на то, что он говорит не всерьёз.

Я повернулся к плите, симулируя полную поглощённость процессом приготовления кофе, чтобы выиграть немного времени, необходимого для осознания смысла сказанного, для того чтобы переварить слово «уезжаю», которое жгло сознание, как кислота, разъедая все те хрупкие конструкции самообмана, что я возводил годами. Мне нужно было взять себя в руки, нужно было надеть привычную маску, нужно было стать тем самым «просто другом», которым я был для него все эти годы, — понимающим, поддерживающим, ни в коем случае не позволяющим себе истерик или сцен. Потому что «просто друг» не имеет права на истерику, не имеет права кричать «не уезжай, потому что я без тебя умру», не имеет права хватать его за плечи и трясти, выплескивая десять лет невысказанных признаний. «Просто друг» должен пожать руку, похлопать по плечу, пожелать удачи и остаться на перроне, глядя, как поезд увозит часть его души в неведомую даль. Вместо того чтобы задать хоть один из вопросов, роившихся в голове — куда, навсегда ли, почему именно сейчас, почему ты ничего не говорил раньше, — я произнёс то, что требовал от меня наш многолетний ритуал дружбы, спросив ровным, почти светским тоном, который стоил мне неимоверных усилий:

— Далеко?

Дэн выдохнул, и в этом выдохе мне послышалось одновременно облегчение и разочарование, словно он ждал, что я сорвусь, закричу или брошу в него чем-нибудь тяжёлым, — и, чёрт возьми, я должен был так и сделать, я должен был закричать, должен был показать ему, что мне больно, что я не железный, что я тоже живой человек с живым, трепещущим сердцем, которое он сейчас безжалостно разрывает на части. Но я был вылеплен из другого теста, я был тем, кого с детства учили скрывать эмоции, не показывать слабость, держать лицо — и я держал его, держал из последних сил, хотя внутри у меня всё рушилось, как карточный домик под порывом ураганного ветра. Я был просто другом, а просто друзья обязаны понимать, поддерживать и махать платочком вслед уходящему поезду, храня своё глупое, беззащитное сердце под амбарным замком, ключ от которого они сами же и выбросили в тёмную, мутную реку лет десять назад.

Он начал объяснять что-то про стажировку в Сиэтле, про компанию, которая предложила ему постоянную позицию, про отъезд через месяц, и говорил отрывисто, словно боялся, что я перебью его на полуслове или что он сам утратит решимость и замолчит, не закончив начатую фразу. Я слушал его и думал о том, что Сиэтл — это не просто город на другом конце континента, это целая вселенная, в которой мне нет места. Там будут другие улицы, другие кафе, другие люди, другие девушки с их светлыми волосами и пустым смехом, и среди всего этого нового, блестящего мира не будет меня — того, кто знает, какой кофе он предпочитает по утрам, кто помнит его детские страхи и юношеские мечты, кто готов слушать его бесконечные монологи о работе, о жизни, о смысле бытия, даже если эти монологи повторяются из раза в раз. Меня не будет, и он постепенно забудет обо мне — не сразу, конечно, сначала будут звонки, сообщения, может быть, даже письма, но постепенно частота их будет уменьшаться, пока не сойдёт на нет, потому что расстояние убивает даже самую крепкую дружбу, а уж тем более такую странную, такую мучительную, такую невзаимную, как наша.

Я разлил готовый кофе по чашкам и одну протянул ему, ощутив, как наши пальцы соприкоснулись на какую-то долю секунды, и этого мимолётного касания хватило, чтобы меня словно ударило током, заставив отдёрнуть руку быстрее, чем того требовали приличия. Каждый раз, когда мы соприкасались — случайно, мимолётно, — моё тело реагировало раньше, чем разум успевал вмешаться, и эта реакция была красноречивее любых слов, она была чистой физикой, против которой бессильна любая психология. Я отдернул руку, потому что боялся, что если задержу ладонь на его ладони хотя бы на секунду дольше, он всё поймёт, прочитает в этом жесте всю мою тайну, увидит за маской «просто друга» подлинное лицо человека, который любит его уже десять лет — любит безнадёжно, мучительно, всепоглощающе. Дэн, сделав вид, что ничего экстраординарного не произошло, отхлебнул обжигающий напиток, даже не подув на него, и сморщился то ли от горечи кофе, то ли от горечи момента. Я знал этот кофе — он был горьким, слишком горьким, я снова переварил его, как переваривал всегда, когда нервничал. Но Дэн ничего не сказал, он просто пил эту горечь, и мне показалось, что это своего рода жест солидарности: мы оба сейчас пьём горечь, только разную по своей природе.

— Поздравляю, — сказал я, и это слово прозвучало настолько фальшиво, диссонируя с моим истинным состоянием, что мне самому стало противно за собственное лицемерие, за то, как легко я вошёл в привычную роль, которая была мне уже мала, как старая одежда. Я поздравлял его, хотя хотел упасть на колени и умолять остаться, хотел сказать: «Не уезжай, потому что без тебя этот город потеряет для меня всякий смысл, эта квартира превратится в гробницу, а моя жизнь станет бессмысленным ожиданием непонятно чего». Но вместо этого я улыбался своей кривой, тщательно отрепетированной улыбкой и говорил банальные, ничего не значащие слова. — Это же то, чего ты всегда хотел, с самого детства: уехать, увидеть мир, вырваться из этой дыры.

Дырой мы ласково называли наш родной город, из которого оба мечтали вырваться, и я всегда мечтал вырваться вместе с ним, деля одно приключение на двоих, представляя, как мы будем покорять чужие страны, пробовать экзотическую еду, теряться в незнакомых улицах и находить друг друга заново в каждом новом месте. Но теперь он вырывался один, уезжал в новый мир, к новым возможностям, к новым Алисам с их светлыми волосами и пустым, беззаботным смехом, в то время как я оставался тут, в квартире, где каждая стена была свидетелем наших разговоров до рассвета и нерушимым памятником нашей дружбе, которая, как выяснилось, значила для него не так уж много. Оставался, чтобы ходить по тем же улицам, пить кофе в тех же кафе, сидеть на тех же скамейках в парке — но уже без него, в одиночестве, которое станет моим единственным спутником.

— Ты мог бы поехать со мной, — сказал Дэн, глядя исключительно в чашку с кофе, и его голос прозвучал глухо и неуверенно, словно он предлагал мне нечто запретное, то, о чём даже заикаться было опасно, то, что могло разрушить хрупкий баланс наших отношений. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, пульсируя безумной, совершенно иррациональной надеждой, которая мгновенно нарисовала перед внутренним взором картины нашей совместной жизни где-то там, за океаном: как мы просыпаемся в одной квартире, как пьём кофе на балконе с видом на залив, как исследуем город вместе, как наши жизни наконец-то переплетаются так тесно, что становятся неразделимыми. На секунду, всего на одну блаженную секунду, я позволил себе поверить в эту сказку, позволил себе представить, что всё возможно, что он зовёт меня с собой потому, что тоже не представляет своей жизни без меня, что там, в Сиэтле, всё может измениться, может стать лучше, может стать так, как я мечтал. Но вслед за надеждой, как всегда, пришла отрезвляющая, как пощёчина, реальность: бросить всё, мою стабильную работу в местной газетёнке, где я писал заметки о пропавших кошках и юбилеях пенсионеров, мою съёмную квартиру с вечно засорённым сливом в ванной, весь мой устоявшийся, предсказуемый, безопасный мирок — бросить всё и сорваться за ним, словно верный пёс, чтобы стать кем? Обслугой его новой блестящей жизни, свидетелем его новых романов, доверенным лицом, в жилетку которому можно плакаться, когда очередная любовь всей его жизни окажется пустышкой? Чтобы сидеть в углу его шикарной сиэтлской гостиной, потягивать виски и слушать рассказы о том, как он влюбился в кого-то снова, как она прекрасна, как он счастлив, — и всё это с каменным лицом, пряча за спокойной улыбкой агонию собственного сердца? Нет уж, увольте, такой судьбы я себе не желал, я лучше останусь здесь, где хотя бы имею иллюзию контроля над своей жизнью.