Сергей Патрушев – Там, где кончается лес (страница 2)

Странник не ответил. Язык его присох к гортани. Да и что он мог сказать? Человек в плаще опустил руку и теперь стоял, чуть покачиваясь, словно от ветра, хотя воздух был недвижим.

— Огонь всегда приходит, когда о нём забывают. Или когда помнят слишком сильно, — продолжал человек. — В этом доме он съел и то, и другое. И любовь, и забвение. Пепел — самая горькая еда.

Он медленно обернулся. Под капюшоном блеснули глаза. В них отражался свет звёзд, но отражение это было странным, искажённым, словно звёзды в его глазах гасли одна за другой. Странник почувствовал, как холод скользнул по позвоночнику, поднимаясь к затылку.

— Ты ищешь дорогу, — сказал незнакомец. Это был не вопрос, а утверждение. — Но куда бы ты ни шёл, ты всегда возвращаешься к началу. Разве ты не чувствуешь этого? Запах этого пепла — разве он не кажется тебе знакомым?

Странник судорожно вздохнул. Действительно, что-то в этом едком, горьком запахе было до боли родным. Не просто запах дыма, а именно этот, особенный — смесь горелого дуба, шерсти и сушёных трав. Сердце его забилось часто-часто, норовя вырваться из груди. Перед глазами снова встала та картина из забытья — тени, кричащие беззвучно, и золотой глаз. Он сильнее сжал рукоять ножа.

— Я не знаю тебя, — прошептал он пересохшими губами. Собственный голос показался ему чужим, скрипучим, как несмазанная тележная ось. — Я просто странник.

— Просто странников не бывает, — ответил человек в плаще, и в его голосе послышалась усмешка, горькая и печальная. — Каждый несёт на своих плечах небо, которое упало когда-то на его дом. Ты несёшь пепел. Я вижу, как он сыплется с твоих волос. Твоё имя — Странник, но оно — ложь. Ты не странствуешь. Ты бежишь. И этот дом, — он обвёл рукой обугленные руины, — ты обошёл его, чтобы вернуться. Не в первый раз. И не в последний.

Странник хотел возразить, хотел сказать, что видит это место впервые, что он родился за тридевять земель отсюда, но слова застряли в горле. Потому что в глубине души он знал — человек в плаще говорит правду. Этот покосившийся дымоход, этот узор трещин на уцелевшей стене, эта кукла с синими глазами — всё это было частью его кошмаров, тех самых, что мучили его годами. Он просто не позволял себе вспоминать их наяву.

Человек в плаще шагнул к нему. Движения его были плавными, как у зверя, но в то же время угловатыми, как у сломанной марионетки. Он протянул руку и коснулся лба Странника. Прикосновение было ледяным. Не просто холодным, а именно ледяным, как прикосновение смерти. В тот же миг сознание Странника взорвалось калейдоскопом образов, настолько ярких и болезненных, что он застонал и зажмурился.

Он увидел этот дом не сгоревшим, а целым и тёплым. Увидел очаг, в котором плясал огонь, и женщину, что сидела у огня с веретеном. Её лица он не мог разглядеть, но знал, что она прекрасна. Увидел детей — мальчика и девочку, игравших на полу с той самой тряпичной куклой. И увидел мужчину, высокого и широкоплечего, который входил в дверь, отряхивая с волос снег. И в этом мужчине он узнал себя. Молодого, полного сил и надежд. Своё лицо, которого он не помнил уже много лет.

Видение длилось лишь миг, но этого мига хватило, чтобы всё его существо наполнилось такой щемящей тоской, что он завыл. Он выл, как раненый зверь, уткнувшись лицом в колени, а когда поднял голову — человека в плаще уже не было. Лишь ночь и пепел. И звёзды, равнодушно взирающие на его муку.

Он просидел так до самого рассвета. Не спал, не думал, просто существовал, чувствуя, как внутри него медленно, словно ростки сквозь мёртвую землю, пробиваются воспоминания. Они были отрывочными, путанными, но теперь он знал, что они настоящие. Этот дом был его домом. Эта боль была его болью. И он пришёл сюда не случайно. Что-то вело его, кружило по бескрайним равнинам, чтобы в конце концов привести обратно к началу, к тому, от чего он бежал всю свою сознательную жизнь.

Когда небо на востоке окрасилось в бледно-розовый цвет, Странник поднялся. Ноги затекли, спина ныла, а в душе царил такой же холод и мрак, как на этом пепелище. Он подошёл к тому, что осталось от входа, и перешагнул через обугленный порог. Внутри, под слоем золы и головёшек, он нашёл то, что искал, сам не зная, что ищет. Маленький, чудом уцелевший кусочек металла. Он был оплавлен по краям, но всё ещё сохранял форму. Это был медальон, круглый, с полустёртым изображением. Странник поднял его и, не отдавая себе отчёта, открыл. Внутри была прядь светлых волос и миниатюрный портрет. С выцветшей кости на него смотрело лицо женщины, той самой, что сидела с веретеном у огня. И впервые за долгие, бесконечные годы из его глаз потекли слёзы. Они смывали пепел с его щёк, и в этом плаче не было облегчения. Была только память, вернувшаяся, чтобы остаться навсегда.

Странник надел цепочку на шею, спрятал медальон под рубаху. Холодный металл обжёг кожу, но это тепло было единственным, что теперь связывало его с миром живых. Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь от дома. Его ждал лес, чёрный и безмолвный. Но теперь он знал, что лес этот — не убежище и не конец пути. Это лишь новая глава в книге его скитаний. Он больше не был просто Странником, бредущим в пустоту. Он стал Странником, помнящим свой дом. И эта ноша была тяжелее камня, но в ней была жизнь.

Глава вторая: Таинственная незнакомка

Лес принял его не сразу. Он словно колебался, раздумывал, достоин ли этот путник войти под его мрачные своды. Первые деревья стояли редко, как часовые на границе, и между ними ещё гулял ветер, приносивший запахи равнины — сухой полыни, пыли и далёкого дыма. Но чем дальше уходил Странник, тем плотнее смыкались стволы, тем выше вздымались кроны, и вскоре небо над головой превратилось в рваное лоскутное одеяло, сквозь прорехи которого лишь изредка пробивался солнечный свет. Воздух стал влажным и тяжёлым, наполненным запахами прелой листвы, мха и грибов. Тишина здесь была иной, чем на равнине, — не пустой и звенящей, а наполненной, живой. В ней таились шорохи, вздохи, далёкий стук дятла и журчание невидимого ручья. Лес дышал, лес жил своей собственной, скрытой от посторонних глаз жизнью.

Странник шёл уже несколько часов, но усталость, что камнем лежала на его плечах прошлой ночью, куда-то отступила. Её место заняло странное, тревожное возбуждение. Медальон на груди то холодил кожу, то вдруг становился обжигающе горячим, словно живое сердце, бьющееся в такт его собственному. Он не решался достать его и посмотреть на портрет снова. Ему казалось, что если он сделает это сейчас, посреди этого древнего, равнодушного леса, то не выдержит, упадёт на колени и завоет, как ночью на пепелище. А лес не прощал слабости. Странник чувствовал это каждым нервом — за ним наблюдают. Не люди, нет. Что-то иное, бесформенное и вездесущее, прячущееся в колыхании теней и игре света на замшелых стволах.

Он старался держаться тропы, хотя назвать это тропой можно было лишь с большой натяжкой. Скорее, звериная тропка, протоптанная оленями и кабанами, петляла между огромными валунами, давным-давно обросшими толстым ковром изумрудного мха. Корни деревьев, похожие на скрюченные пальцы, то и дело цепляли его за ноги, норовя опрокинуть на землю. Ему приходилось перепрыгивать через замшелые стволы упавших великанов и продираться сквозь заросли колючего кустарника, который оставлял на его одежде и коже длинные, быстро набухающие кровью царапины.

Около полудня он вышел к ручью, чьё журчание слышал уже давно. Вода была тёмной, почти чёрной, но чистой и холодной, как смерть. Странник опустился на колени на влажный песок, зачерпнул воду ладонями и долго пил, чувствуя, как холод растекается по телу, смывая не только жажду, но и липкую плёнку ночных кошмаров. Потом он умылся и сел, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дуба, что рос у самой воды. Дуб был огромен, его раскидистые ветви создавали над головой плотный шатёр, почти не пропускавший дневного света. В этом сумраке Странник наконец решился. Он расстегнул ворот рубахи, дрожащими пальцами вытащил медальон и открыл его.

Женщина смотрела на него всё тем же спокойным, чуть печальным взглядом. Художник, рисовавший миниатюру, был, видимо, не слишком искусен, но ему удалось ухватить главное — выражение глаз. В них была любовь, глубокая и безусловная, и одновременно какая-то обречённость, знание того, что неминуемо должно случиться. Волосы её, как помнил Странник из своего видения, были светлыми, цвета спелой пшеницы, но на портрете, выцветшем от времени, они казались просто серыми. Он поднёс медальон ближе к лицу, надеясь уловить хоть какой-то забытый запах, но пахло только старой костью и холодным металлом. Прядь волос внутри была тонкой и мягкой. Он прикоснулся к ней кончиком пальца, и в ту же секунду его пронзила острая, как удар ножа, боль в груди. Не физическая — душевная. Боль воспоминания.

Перед его внутренним взором пронеслась сцена, яркая и отчётливая, словно это было вчера. Зимний вечер. За окнами воет вьюга, швыряя в ставни пригоршни колючего снега. В очаге потрескивают дрова, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. Он сидит на лавке, держа на коленях маленькую девочку с льняными волосами, а она, та самая женщина, сидит напротив и прядёт шерсть. Её пальцы ловко скручивают нить, и она напевает вполголоса ту самую колыбельную, что звучала в его кошмаре. Мальчик, постарше, сидит на полу и вырезает что-то ножом из деревяшки, а у его ног лежит большой лохматый пёс, постукивая хвостом по половицам. В доме тепло, пахнет хлебом и сушёными травами, и нет в мире силы, способной разрушить этот покой.