Сергей Патрушев – Слабо прочитать (страница 3)

– Это мои страхи? – прошептала Алиса.

– Наши, – поправила девочка. – Общие. Ты нарабатывала, а мы хранили. Знаешь, сколько их тут? Тысячи. Десятки тысяч. С каждым годом становится всё больше. Когда ты боишься в темноте, что под кроватью монстр – мы открываем новую банку. Когда ты переживаешь перед контрольной – ещё одну. Когда ты думаешь, что мама не придёт вечером с работы – мы ставим самую большую.

Они прошли мимо стеллажей, и Алиса заметила, что некоторые банки подписаны мелким, бисерным почерком. «Собака соседей», «Тёмный подъезд», «Гроза в июле», «Первый раз ночевать одна». На одной из банок она прочитала: «Сон про падающую башню». Внутри неё медленно вращалось что-то похожее на песочные часы, только песок сыпался снизу вверх.

– А это что? – спросила Алиса, указывая на огромный сосуд в самом конце зала. Он был выше человеческого роста, и в нём бурлила чёрная, маслянистая жидкость, в которой тонули и всплывали обрывки образов – лица, дома, деревья, чьи-то руки.

Девочка остановилась и посмотрела на неё с выражением бесконечной усталости.

– Это то, что ты боишься больше всего. То, о чём даже думать не решаешься. Про что говоришь «не думай об этом, не думай». Но оно думается само. Каждую ночь, перед сном. Когда ты остаёшься одна и никто не видит. Этот страх больше всех остальных, вместе взятых.

– Что там? – голос Алисы дрожал.

– Ты знаешь что. Не заставляй меня произносить это вслух. Иначе оно станет ещё больше.

Алиса смотрела на кипящую чёрную массу и чувствовала, как страх поднимается изнутри, заполняет грудь, горло, голову. Она знала. Знала, чего боится на самом деле. Того, что мама однажды не вернётся. Что она останется совсем одна в пустой квартире, и никто не придёт, никто не включит свет, никто не скажет «не бойся, я здесь». Этого страха не было в книжках, про него не говорили по телевизору, но он жил в ней всегда, с самого раннего детства, с тех пор, как она впервые поняла, что люди уходят и не все возвращаются.

– Можно мне отсюда выйти? – спросила она тихо.

– Нет, – ответила девочка. – Ты же сама пришла. Сама открыла дверь. Сама сделала шаг. Теперь ты здесь навсегда. Как и мы.

– Но я не хочу!

– А кто спрашивает? Ты хотела знать, что будет, если дочитать книгу до конца. Ты дочитала. Вот результат. Слабо было не читать? Слабо было закрыть и забыть? Да. Слабо.

Девочка отпустила её руку и сделала шаг назад. Её светящееся тело начало таять, расплываться, превращаться в облачко голубоватого тумана.

– Куда ты? – закричала Алиса.

– Я возвращаюсь в свою банку, – голос девочки звучал уже отовсюду и ниоткуда. – Меня вызывали специально, чтобы проводить тебя. Моя работа сделана. А ты иди дальше. Там ещё много залов. Много страхов. Много банок. Ты будешь ходить по ним вечно, потому что это твой личный ад. Ад, который ты сама построила из своих ночных кошмаров. Приятного путешествия, Алиса.

Туман рассеялся, и Алиса осталась одна в бесконечном коридоре, освещаемая только собственным слабеющим свечением. Она посмотрела на свои руки – голубой свет действительно мерк, угасал, и вместе с ним угасало ощущение себя. Она чувствовала, как память утекает куда-то, как тает образ мамы, как забывается запах дома, как стираются лица друзей.

Вдалеке, в темноте, зажигались новые огоньки. Это приближались другие обитатели подземелья. Другие её страхи. Другие она. Они шли к ней со всех сторон, светящиеся, безмолвные, и в их пустых глазах отражалась та же бесконечная тьма, что окружала их всех.

Они приближались медленно, плыли над каменным полом, не касаясь его ногами. Алиса насчитала семь фигур, потом сбилась со счёта – они появлялись из темноты одна за другой, словно прорастали из стен. Маленькие и большие, прозрачные и почти плотные, в разной одежде, с разными лицами, но всех их объединяло одно – это была она. Разная она. Та, которой боялась, которую прятала, о которой старалась не думать.

Самая высокая подошла первой. Подросток лет шестнадцати, с длинными спутанными волосами и тёмными кругами под глазами. На ней была школьная форма, которую Алиса носила два года назад, только вся изодранная, в грязи, словно девочка долго где-то ползала.

– Привет, – сказала старшая. Голос у неё был хриплый, прокуренный, хотя Алиса никогда не курила. – Я – та, кем ты станешь, если не перестанешь бояться. Вернее, одной из версий. Той, где ты сдалась. Перестала выходить из дома. Перестала разговаривать с людьми. Сидишь в тёмной комнате и ждёшь, когда всё закончится.

– Этого не будет, – прошептала Алиса.

– Будет, – усмехнулась старшая. – Уже было. В параллельной реальности. И в другой. И ещё в десяти. Мы все – ты. Проигравшие версии. Те, кто не справился.

Из темноты выплыла маленькая, лет пяти, в смешной пижаме с зайчиками. Она держала в руках истрёпанного плюшевого медведя без одного глаза.

– А я боялась, что мама уйдёт и не вернётся, – пропищала малышка. – И она ушла. Насовсем. Я осталась одна в кроватке и плакала три дня, пока не кончились слёзы. А потом меня забрали сюда.

Алиса хотела сказать, что мама никуда не уйдёт, что это неправда, что всё будет хорошо, но слова застревали в горле. Малышка смотрела на неё своим единственным глазом, и в этом взгляде было столько боли, что Алиса не выдержала и отвернулась.

– Не надо, – сказала ещё одна. Эта была примерно её ровесницей, только одетая в какое-то странное бабушкино платье в цветочек. – Не надо обещать того, чего не знаешь. Мы все здесь, потому что наши страхи сбылись. Или могли сбыться. Какая разница? Результат один.

Они окружили её плотным кольцом. Алиса чувствовала их холод, их дыхание, их бесконечную тоску. От этого можно было сойти с ума, но она уже была в аду, в своём личном аду, и, кажется, здесь с ума не сходили – здесь просто существовали, вечно, без надежды на избавление.

– Что мне делать? – спросила Алиса в пустоту.

– Ничего, – ответили хором все версии. – Теперь ничего не надо делать. Ты просто будешь здесь. Ходить по коридорам. Смотреть на банки. Вспоминать свои страхи. А когда вспомнишь все – начнёшь сначала. Это и есть наша жизнь.

– Но я не хочу так!

– А кто тебя спрашивает? – повторила недавнюю фразу девочка с косичками, снова появляясь из толпы. – Ты сама выбрала. Слабо прочитать? Оказалось, не слабо. Ты дочитала до конца. До самого-самого конца. И вот он – конец. Бесконечный. Навсегда.

Алиса закрыла глаза. Слёз больше не было – они кончились там, в комнате, когда она плакала над книгой. Осталась только пустота и глухая, безысходная усталость. Она представила маму – как та утром войдёт в комнату, увидит пустой стул, открытую книгу и никого. Будет искать, плакать, звонить в полицию. А Алиса будет здесь, в темноте, среди своих страхов, и никогда уже не сможет сказать ей, что она жива. Или не жива? Алиса перестала понимать, жива она или нет.

Внезапно толпа зашевелилась, заволновалась. Светящиеся фигуры расступались, освобождая проход. По нему кто-то шёл – медленно, тяжело, с палкой. Алиса вгляделась в темноту и увидела старуху. Сгорбленную, седую, в длинном тёмном платье. Старуха приблизилась, и Алиса с ужасом узнала в ней себя. Совсем старая, морщинистая, с выцветшими глазами. Это была она через много-много лет.

– Бабушка? – спросила Алиса.

– Какая я тебе бабушка, – прошамкала старуха беззубым ртом. – Я – это ты. Самая старшая. Самая страшная. Я боялась старости. Боялась, что буду никому не нужна, что все умрут, а я останусь. И вот я здесь. Видишь?

Она развела руками, показывая на бесконечные ряды банок.

– Это всё я собирала. Всю жизнь. Каждый день добавляла новый страх. А теперь храню. Смотрю, чтобы никто не разбил. Чтобы всё лежало на местах. Это моя работа. Теперь будет твоя.

– Я не хочу, – повторила Алиса, но голос звучал уже слабо, обречённо.

– Все не хотят, – старуха покачала головой. – А ты иди. Иди сюда. Я покажу тебе главное.

Она взяла Алису за руку своей сухой, костлявой ладонью и повела сквозь толпу. Другие версии расступались, глядя им вслед с одинаковым выражением тупой покорности. Они прошли через весь зал, миновали ещё несколько коридоров и остановились перед огромной, в человеческий рост, банкой. Внутри неё бурлило что-то чёрное, живое, пульсирующее, и это что-то пыталось прорваться наружу, билось о стекло, оставляя на нём тёмные разводы.

– Смотри, – старуха ткнула пальцем.

Алиса подошла ближе и вгляделась. Сквозь мутное стекло она увидела… себя. Себя, сидящую на стуле в своей комнате, перед открытой книгой. Только та Алиса не шевелилась, сидела как статуя, уставившись в одну точку, а по щекам у неё текли слёзы. Рядом стояла мама, трясла её за плечи, звала по имени, но Алиса не реагировала.

– Это что? – прошептала Алиса.

– Это твоё тело, – ответила старуха. – Оно осталось там. Без души. Без тебя. Ты здесь, а оно там. Сидит и смотрит в книгу. Мама уже вызвала скорую, приедут врачи, будут колоть уколы, возить по больницам. А толку? Душа-то здесь. В банке.

– Я могу вернуться?

Старуха долго молчала. Потом подняла на Алису свои мутные глаза и сказала:

– Можешь. Но не захочешь.

– Почему?

– Потому что для этого нужно сделать то, что страшнее всех твоих страхов вместе взятых. Нужно открыть самую главную банку. Ту, в которой ты спрятала то, что боишься больше всего. И посмотреть этому в лицо. По-настоящему. Без защиты. Без мамы. Без света. Одна.