Сергей Патрушев – Симпатичная (страница 1)

Сергей Патрушев

Симпатичная

Глава первая

Утро началось не с кофе. Утро началось с осознания того, что в зеркале на меня смотрит совершенно чужой человек. Нет, черты лица были мои — те же скулы, что бабушка называла острыми, как у молодой лани, тот же разрез глаз, чуть раскосый, доставшийся от отца, те же губы, которые я машинально закусила, разглядывая своё отражение. Но что-то внутри этого лица сдвинулось, сломалось, перегорело за ночь, как старая лампочка в прихожей, которую мы никак не могли заменить. Я провела пальцами по щеке, ожидая, что кожа будет другой на ощупь — бумажной, чужой, но нет, кожа была моей, тёплой и чуть шершавой после сна. Тогда почему же я чувствовала себя так, будто меня подменили в колыбели, а настоящая Ася где-то потерялась по дороге в этот сентябрьский вторник?

Кухня встретила меня запахом подгоревшей овсянки — мама снова забыла выключить плиту, увлёкшись утренней сводкой новостей. Я перешагнула через кота, лениво развалившегося на пороге, и выключила конфорку. Кастрюля жалобно звякнула. Из гостиной доносился приглушённый голос диктора, рассказывающий о колебаниях валют и очередном скандале в городской администрации. Обычный шум, привычный фон моей жизни, но сегодня он раздражал, царапал слух, как винил на старом проигрывателе. Мне хотелось тишины. Той самой звенящей, глубокой тишины, в которой можно наконец услышать собственные мысли.

Я налила себе холодной воды из графина, стоящего на подоконнике, и взглянула во двор. Там кипела своя жизнь: дворник дядя Миша методично сгребал первые жёлтые листья в кучу, его движения были ритмичными, почти гипнотическими. Молодая мамаша с коляской цвета фуксии что-то оживлённо рассказывала по телефону, свободной рукой поправляя одеяльце. Двое мальчишек с ранцами наперевес неслись к школе, поднимая фонтаны брызг из вчерашних луж. Идиллия, подумала я, чужая, картонная идиллия. Я смотрела на них через двойное стекло, и мне казалось, что я наблюдаю за рыбами в аквариуме. Они живут, двигаются, даже что-то говорят, но звук не доходит. Может быть, я просто оглохла на мир?

Мама появилась в кухне бесшумно, в своих любимых войлочных тапках, стоптанных до основания. Она была ещё в халате, волосы небрежно собраны в пучок на затылке. Под глазами залегли тени — она допоздна сидела над новым переводом, какой-то сложной статьёй про искусственный интеллект, где термины были длиннее предложений. Мама заправила за ухо выбившуюся прядь и сочувственно посмотрела на кастрюлю с овсянкой.

— Опять сбежала, — сказала она не столько мне, сколько самой себе. — Будешь есть или сделать тебе нормальный завтрак?

— Я не голодна, — ответила я, не оборачиваясь, продолжая гипнотизировать дворницкую кучу листьев, которая уже начала дымиться лёгким, едва заметным дымком. Дядя Миша, старый пироман, кажется, опять решил сжечь улики своего труда вместо того, чтобы грузить их в мешки.

— Ася, — мамин голос стал чуть твёрже, — тебе нужно поесть. Впереди долгий день.

Долгий день. Если бы она только знала, насколько. Я повернулась, нацепив на лицо ту самую улыбку, которую она хотела увидеть. Спокойную, чуть рассеянную, «симпатичную». Я хорошо умела это делать. Наверное, это и стало моей главной проблемой.

Университет встретил меня привычной суетой. Старое здание филологического факультета с его высокими сводчатыми потолками и вечным запахом книжной пыли обычно действовало на меня успокаивающе. Здесь я была в своей стихии. Лекции по структурализму, семинары по поэтике Серебряного века, бесконечные обсуждения текстов — всё это было моим убежищем. Но сегодня даже массивные дубовые перила лестницы, отполированные тысячами ладоней, казались холодными и чужими. Я поднималась на третий этаж, и каждый шаг отдавался глухим эхом в висках.

Моё место было у окна, в самом конце аудитории. Оттуда открывался вид на городской парк, где кроны деревьев уже начали желтеть и багроветь, словно кто-то небрежно плеснул на зелень акварель. Я села, достала тетрадь, ручку, разложила их в идеальном порядке, как любил делать мой дед, старый военный хирург. Порядок на столе создаёт иллюзию порядка в голове, говорил он. Что ж, иллюзия мне сегодня была просто необходима.

Аудитория постепенно наполнялась. Гул голосов, смех, звук передвигаемых стульев — всё это сливалось в единую какофонию. Я смотрела на входящих однокурсников. Вот Катя, наша бессменная староста, уже нервно поправляет стопку раздаточных материалов, поглядывая на часы. Вот Макс, вечный троечник и душа компании, что-то громко доказывает соседу по парте, размахивая руками. Они все такие живые, настоящие, включённые в этот момент. Я же чувствовала себя актрисой на пустой сцене, которая продолжает играть спектакль, зная, что зрительный зал давно опустел. Это было то самое чувство нереальности происходящего, которое психологи называют дереализацией. Я читала об этом. Знала термины, могла написать эссе на тему «Отчуждение личности в современном обществе», но переживать это изнутри оказалось совершенно иным опытом. Слова ничего не могли объяснить.

— Аська, привет! Ты чего застыла, как изваяние? — передо мной возникла Лера, моя единственная близкая подруга. Она была полной моей противоположностью: шумная, яркая, с огненно-рыжими волосами, которые, казалось, жили своей собственной, непокорной жизнью. Лера никогда не задумывалась о том, «как она выглядит со стороны» или «что о ней подумают». Она просто была, заполняя собой всё пространство, как солнечный луч.

— Задумалась, — коротко ответила я, возвращаясь взглядом к своей тетради. На чистом листе я уже успела нарисовать замысловатую спираль, которая сужалась к центру, в чёрную точку. Точно так же, как мои мысли.

— О великом? — Лера плюхнулась на соседний стул, и он жалобно скрипнул. — Или о бренности бытия? Ты последнее время слишком часто «задумываешься», подруга. Может, тебе развеяться? Кир завтра устраивает вечеринку в честь своего дня рождения, все наши будут. Пойдём!

Имя Кира прозвучало как выстрел. Я машинально сжала ручку в пальцах так, что побелели костяшки. Кир. Тот самый Кир, с которым мы прожили два года, деля пополам все радости и тревоги, не разлей вода, как говорили наши мамы. Тот самый Кир, который три недели назад стоял на этом самом месте, у этого самого подоконника, переминаясь с ноги на ногу, и говорил мне: «Понимаешь, Ась, ты просто... слишком сложная. Ты всё анализируешь, раскладываешь по полочкам. С тобой невозможно быть лёгким. А мне сейчас нужна лёгкость». Я слишком сложная. В тот момент во мне что-то хрупнуло, но я не заплакала. Я просто кивнула, сказала что-то вроде «я понимаю», развернулась и ушла, спиной чувствуя его растерянный взгляд. Он ждал истерики, слёз, сцены — он хотел этого, чтобы почувствовать себя правым. Но я была слишком «правильной» даже в расставании. Симпатичная и правильная Ася.

С тех пор я не видела его, стирала его сообщения не читая, перестала ходить в любимую кофейню на углу, потому что там был высок риск случайной встречи. И вот теперь Лера, моя добрая, ничего не подозревающая Лера, приглашает меня на его вечеринку.

— Вряд ли, Лер, — я постаралась, чтобы мой голос звучал беззаботно. — У меня завал с курсовой. Бахтин и карнавальная культура не ждут.

— Вечно твой Бахтин! — фыркнула она, но допрос прекратила, уткнувшись в телефон. Я с облегчением выдохнула. Врать у меня получалось плохо. Ещё одно моё качество, которое Кир называл «сложностью» — я совсем не умела быть удобной, изворачиваться и надевать маски, если только эти маски не были масками «хорошей девочки».

Лекция по зарубежной литературе прошла мимо меня. Профессор Белинский, сухонький старичок с энциклопедическими знаниями и привычкой засыпать на полуслове, сегодня был в ударе и распространялся о символизме бабочки в романе Фаулза «Волхв». Слова влетали в одно ухо и, не задерживаясь, вылетали в другое. Моя собственная мысль крутилась по замкнутому кругу: «симпатичная», «удобная», «сложная», «лёгкая». Какая из них я? И кто вообще решает, какой мне быть? Я смотрела на чёрную точку в центре нарисованной спирали, и внезапно это словосочетание в голове Леры, «все наши», обрело новое, пугающее значение. Все наши — это не только Кир, но и его новая девушка, о которой мне услужливо доложили добрые люди на прошлой неделе. «Ты не поверишь, Ась, она такая… никакая. Серенькая мышка. Наверное, очень удобная». Слово «удобная» припечатало меня окончательно.

После пары, не дожидаясь Леру, я выскользнула в коридор и быстро пошла к выходу. Университетский дворик встретил меня порывом ветра, который бесцеремонно швырнул в лицо горсть сухих листьев. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела его. Он стоял у ворот, облокотившись на чугунную решётку, и, кажется, ждал именно меня. Высокий, нескладный, в нелепой вязаной кофте с вытянутыми рукавами, которую явно купил в секонд-хенде, но на нём она смотрелась артистично. Это был Глеб, мой однокурсник, тот самый «странный парень», который вечно сидел в библиотеке за самыми пыльными фолиантами, писал стихи в толстую чёрную тетрадь и никогда не участвовал в общих гулянках. Мы практически не общались, только иногда обменивались дежурными приветствиями в коридорах. Я даже не была уверена, что он знает моё имя.