Сергей Патрушев – Рассвет в тени (страница 3)

Мои руки дрожали все сильнее. Я узнавал в этих строках то, что видел каждый день. Оплавленные края Котлована, зоны измененной гравитации, эхо-комнаты, где время шло вспять. Но книга утверждала, что Гниль разумна. Что это не хаос, а процесс. Болезненная, изуродованная эволюция планеты, пытающейся выносить в своем чреве новую форму бытия. И те, кто выжил, — не счастливчики, а материал для этой эволюции. Удобрение для новой почвы. От этих мыслей меня затошнило. Я захлопнул книгу, не в силах читать дальше. Золоченый глаз смотрел на меня с немым укором.

Мне нужен был воздух. Я схватил плащ, еще мокрый и тяжелый, и выскочил наружу, в ночь, в дождь, подальше от этого безмолвного голоса, звучащего прямо в черепе.

Снаружи мир утонул в тумане. Такого тумана я не видел давно. Он поднимался из глубин Котлована, густой, белый, почти осязаемый, словно вата, пропитанная химикатами. Он гасил звуки, скрадывал расстояния, превращал знакомые развалины в призрачные декорации. Дождь не прекращался, но теперь он был каким-то маслянистым, тяжелым. Капли падали медленно, оставляя на одежде и коже жирный блеск. Я стоял, прислонившись спиной к холодному бетону башни, и пытался выровнять дыхание. Легкие жгло, но не от бега, а от слов, что я прочел.

В тумане мелькнула тень. Я напрягся, правая рука скользнула к рукояти ножа на поясе. Из молочной пелены, шатаясь, вышел человек. Это был Дырявый Курт, местный пьяница и информатор, безобидный, но надоедливый, словно муха. Он был бледен, глаза выпучены, редкая бороденка слиплась от влаги в сосульки. Он вцепился в мой плащ грязными пальцами, от него разило перегаром и животным страхом.

— Эван... — прохрипел он, закашлявшись. — Ты слышал? Слышал это?

— Что слышал? — я попытался отцепить его руки, но он держал крепко, словно утопающий.

— Шепот, Эван! Шепот из Котлована! Он сегодня громче, он зовет! Говорит, что дверь открылась! Что кто-то потревожил сон! — его била крупная дрожь. Я знал, что Курт был контужен еще при первом Прорыве, и у него часто случались видения, но сейчас в его глазах стоял такой подлинный, животный ужас, что мне стало не по себе. — Говорят, за тобой следили, парень! Говорят, ты унес то, что нельзя было трогать! «Падальщики» уже рыщут, они чуют добычу! И не только они...

Он резко замолчал и уставился куда-то за мое плечо, в туман. Я обернулся инстинктивно, выхватив нож. Никого. Только белая пелена и шорох дождя. Когда я повернулся обратно, Курт уже исчез, растворился в тумане так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь запах страха и дешевого пойла. Его слова эхом отдавались в моей голове: «Падальщики», «шепот», «нельзя было трогать». Я знал, что моя вылазка не осталась незамеченной. У стен есть уши, а у теней — глаза, особенно в этом крысятнике. Но паника Курта была иной, глубинной. Он говорил о шепоте из Котлована так, будто слышал его сам. А если и я начал его слышать?

Я вернулся в убежище, запер дверь на все замки и заложил засов ломом. Светильник почти догорел, и в комнате воцарился красноватый полумрак. Книга лежала на столе, и, клянусь, она пульсировала. От нее исходило тепло, и металлические вставки на обложке сияли собственным светом, без всякого внешнего источника. Я понял, что больше не смогу откладывать. Нужно было идти к Шептуну. Только он мог знать, что это за язык, что это за символы. Только он мог отделить правду от безумия.

Путь до общинной «Читальни» — так мы называли старый бомбоубежище под руинами школы — занял около часа. Туман стал еще гуще, видимость упала до пары метров. Маслянистый дождь превратил землю в скользкое месиво, в котором ноги вязли по щиколотку. Город мертвых звучал. Из тумана доносились странные шорохи, скрежет металла, далекие, приглушенные стоны. Я знал, что это могут быть и аномалии, и дикие животные, и просто игра воображения. Но сегодня каждый звук казался зловещим предвестником.

В бункере Шептуна было тепло и душно. Пахло сухими травами, старой бумагой и машинным маслом. Старик сидел в своем продавленном кресле у железной печки, укрытый ворохом одеял, несмотря на жару. Он был слеп уже много лет, но его внутреннее зрение было острее, чем у иного зрячего. Когда я вошел, он поднял голову, и его незрячие, затянутые бельмами глаза уставились точно на книгу, которую я держал в руках.

— Ты нашел ее, — прошептал он. Не спросил, а констатировал факт. Голос его был сух, как пергамент, который он так любил. — Я знал, что этот день придет. Я чувствовал, как зашевелилась Гниль. Ты принес беду, мальчик.

— Или спасение, — возразил я, хотя сам уже не был в этом уверен. Я положил книгу ему на колени. Он вздрогнул от прикосновения, словно его ударило током. Его костлявые пальцы, скрюченные артритом, начали поглаживать переплет, ощупывать каждую впадину тиснения, каждую металлическую вставку.

— Это она, — выдохнул он. — «Кодекс Забвения». Я думал, это легенда. Детская страшилка, которой нас пугали старики, когда мы были еще юнцами, бегающими по радиоактивным пустошам.

— Что это за книга? — я сел на деревянный табурет напротив него. — Ты можешь прочесть ее?

— Прочесть? — Шептун горько усмехнулся, обнажив беззубые десны. — Эван, это не та книга, которую читают. Она сама читает тебя. Говорят, что она была написана еще до того, как первый камень лег в основание этого проклятого города. Ее страницы — это не бумага, это застывшее время. События, которые уже произошли, и те, которые еще только произойдут. Она показывает истинную структуру Гнили, ее нервную систему. Говорят, что первые сталкеры, те, кто еще помнили запах свежего хлеба, искали ее по всему континенту. Они верили, что в ней записан ключ к Первому Рассвету. К миру без аномалий.

— И что случилось с теми, кто нашел ее?

— А ты как думаешь? — Шептун поднял голову, и мне показалось, что его белые глаза смотрят мне прямо в душу. — Никто не вернулся, чтобы рассказать об этом. Либо книга уничтожала их разум, либо... они находили то, что искали, и это знание убивало их. Или делало кем-то похуже, чем мертвецы.

Он замолчал. В печной трубе завывал ветер. Туман, казалось, просочился и сюда, в подвал, заставляя пламя свечи нервно трепетать. Я рассказал ему про надпись на обложке, про то, что смог прочесть, про теорию книги о рукотворности Гнили. Шептун слушал молча, только пальцы его все быстрее бегали по обложке.

— Рукотворная... — пробормотал он. — Интересное слово. Ты уверен, что понял его правильно? Может быть, не «рукотворная», а «рукописная»? Может, это не оружие, Эван, а просто предупреждение, которое мы не смогли прочитать вовремя? Или, что еще хуже... инструкция.

— Инструкция для кого? — спросил я, чувствуя, как по спине ползет холодок.

— Для тебя, — отрезал он. — Ты нашел ее. Она тебя выбрала. Случайностей не бывает, мальчик. Хромой Ларс не просто так рассказал тебе про эхо-комнату. Он пешка, как и мы все. Гниль ждала. Или то, что скрывается под ней. Ты прочел первую страницу. Что ты почувствовал?

— Страх, — честно признался я. — И... странное желание. Любопытство. Будто меня что-то зовет.

— Туман, — кивнул Шептун, словно я подтвердил его опасения. — Туман и дождь. Они приходят, когда истончается грань. Котлован сегодня поет особенно громко, я слышу его даже через бетон. Он поет о тебе, Эван. Ты должен от нее избавиться. Отнести туда, где взял. Или выбросить в самый глубокий разлом. Пока не стало слишком поздно.

Я молчал. Внутри меня боролись два чувства: животный страх перед неизвестностью и жгучее, неподвластное разуму желание открыть книгу снова. Прямо сейчас. Прямо здесь. Я знал, что если я загляну на следующую страницу, обратного пути не будет. Но что мне было терять? Жизнь в грязи, в постоянном страхе, в мире, который доживает последние дни? Я вспомнил слова из пророчества: «... для того, чья тень рассвет переживет». Может, это мой шанс? Не просто выжить, а победить? Понять? Я протянул руку и забрал книгу с колен Шептуна. Старик не сопротивлялся, только вздохнул тяжело, словно прощаясь.

— Ты совершаешь ошибку, — прошелестел он. — Но все мы их совершаем. Я тоже был молодым и глупым. Думал, что смогу выудить из старых книг формулу спасения. А нашел только пепел на губах. Иди. Но знай, что «Падальщики» не единственные, кто ее ищет. Есть культы, Эван. Древние, как сам Котлован. Они поклоняются Гнили, они молятся на туман. Они называют ее «Матерью» и жаждут, чтобы она завершила свое перерождение. И им нужен этот Кодекс, чтобы помочь ей. Если они узнают, что книга у тебя, они сожрут тебя заживо и используют твои внутренности для своих ритуалов.

Я встал. Спорить было бессмысленно. Я уважал Шептуна за его знания, но его время прошло. Его поколение пряталось в норах и молилось, чтобы тьма их не заметила. Мое поколение должно было научиться смотреть тьме в глаза и выжигать ее. Я спрятал книгу под плащ и направился к выходу.

— Эван! — окликнул он меня у самой двери. Я обернулся. Старик смотрел на меня, но не своими мертвыми глазами, а всем своим существом, излучая волну такой щемящей скорби, что мне стало не по себе. — Когда туман рассеется, посмотри на свою тень. Посмотри внимательно. Если книга приняла тебя, ты увидишь. Это нельзя будет исправить.