Сергей Патрушев – Призрак среди прохожих (страница 8)
Он вышел на улицу. Лиговский проспект встретил его ревом моторов и мелким, секущим дождем. Небо было низким, цвета мокрого асфальта. Город переваривал утро вторника.
Прозрачная стена никуда не делась. Она двигалась вместе с ним. Теперь он понимал природу этого феномена. Дело не в глазах окружающих. Глаза — лишь оптические приборы, фиксирующие фотоны. Фотоны отражались от его кожи, проходили сквозь линзы чужих хрусталиков и попадали на сетчатку. Информация поступала в зрительный центр мозга безупречно.
Проблема возникала позже. На этапе интерпретации. Мозг получал сигнал: «Объект. Рост 180 см. Серая одежда. Находится в полуметре». Но база данных социального распознавания объектов выдавала критическую ошибку. Этому человеку нет имени в реестре. У него нет истории транзакций. Он не привязан ни к одной геолокации постоянного пребывания. Он не является потребителем, налогоплательщиком, родственником или должником.
Для операционной системы мира «Человек» такого пользователя не существует. И мозг, защищаясь от синего экрана смерти, применял патч: функцию ignore_object(). Объект оставался видим периферийным зрением как размытое пятно, но центральное зрение его игнорировало. Голос обрабатывался как фоновый шум улицы — белый мусор аудиопотока. Прикосновение списывалось на турбулентность воздуха или статический разряд.
Он шел по тротуару, лавируя между лужами. Люди текли мимо серой рекой. Зонты превращали лица в анонимные пятна под капюшонами.
Впереди показалась кофейня. Небольшое заведение с панорамными окнами. Внутри горел теплый желтый свет. За столиками сидели люди — те, кому повезло найти временный порт в шторме рабочего дня. Они держали в руках бумажные стаканчики, уткнувшись в ноутбуки и смартфены. Это был храм современного ритуала: покупка маленького пластикового счастья за двести рублей, позволяющая почувствовать себя хозяином хотя бы одного квадратного метра пространства на полчаса.
Он толкнул тяжелую стеклянную дверь. Над головой мелодично звякнул латунный колокольчик. Звук был чистым, радостным, приглашающим.
Запахи ударили одновременно: горькая нота арабики, сладкая ваниль сиропов, корица и свежая выпечка. Желудок свело спазмом. Он ничего не ел со вчерашнего вечера, кроме пересоленной солянки в столовой.
За стойкой бариста — девочка с татуировкой змеи на шее и кольцом в носу — методично взбивала молоко. Пар валил из металлической питчера белыми клубами. Очередь состояла из трех человек: студент с рюкзаком, женщина в строгом костюме и курьер в желтой куртке.
Он встал в конец очереди. Прямо за курьером. Перед ним стояла спина в синтетической ткани. Впереди — жизнь. Обычная, дымящаяся картоном и сахаром жизнь.
Очередь двигалась. Курьер получил свой двойной эспрессо, буркнул благодарность монитору и отошел, освобождая место. Теперь перед стойкой стоял он. Пустой прямоугольник пространства у кассового терминала.
Бариста закончила с напитком для женщины в костюме. Поставила стакан на салфетку. — Следующий! — бодро сказала девушка-змея, поднимая глаза и дежурно улыбаясь пустоте перед кассой.
Улыбка на мгновение дрогнула. Профессиональная деформация заставляла кассиров всегда смотреть клиенту в область переносицы, чтобы установить контакт. Сейчас ее фокус расфокусировался. Она моргнула. Быстро, растерянно. Посмотрела вниз, на свои руки, потом снова вперед.
Ее мозг столкнулся с парадоксом: очередь физически переместилась, метр впереди стойки освободился, значит, там
— Э-э… вы будете что-нибудь? — спросила она, адресуясь к кофемашине слева от парня.
Звук ее голоса завяз в той самой стеклянной стене. Парень откашлялся. Громко. Намеренно привлекая внимание. Девушка вздрогнула. Чашка, которую она протирала, выскользнула из пальцев. Фарфор грянулся о металлическую поверхность стойки и разлетелся на мелкие осколки. — Черт! — выдохнула она, отскакивая назад. Осколки брызнули во все стороны. Несколько штук больно царапнули тыльную сторону ладони парня, стоявшего ближе всех. Кровь выступила мелкими бисеринками. Боль была острой, яркой.
На звон разбитой посуды из подсобки выглянул администратор — лысый мужчина в жилетке. — Что у вас там происходит? Лена? Клиент жалуется? Лена смотрела широко раскрытыми глазами на битое стекло. Затем ее взгляд медленно переместился туда, где стоял парень. Она видела капли крови на белой поверхности столешницы. Видела влажный след от дождевой воды, оставленный его плечами на паркете. Физические улики присутствия множились. — Кто-то… кто-то был, — прошептала она, указывая пальцем дрожащей руки в пустоту. — Он кашлял. Я слышала кашель. Прямо возле уха.
Администратор перевел взгляд с бариста на пустое место у кассы. Его лицо выражало сложную гамму чувств: раздражение из-за разбитой чашки, усталость от персонала и нарастающее беспокойство. Он подошел ближе. — Молодой человек, — строго сказал он, глядя сквозь парня. — Если вы шутите, это очень глупая шутка. Оплатите бой посуды и освободите проход. Людей пугаете.
Фраза повисла в воздухе. Администратор говорил с воздухом. Требовал денег у молекул азота и кислорода. Абсурд достиг своего пика. Логика сервиса пыталась изнасиловать законы метафизики.
Женщина в строгом костюме, получившая свой напиток, брезгливо поджала губы: — Вызовите полицию. Тут какой-то сумасшедший. Стоит и дышит мне в затылок.
Толпа — главный судья. Достаточно одного обвинения, чтобы запустить механизм травли. Невидимость не спасала от последствий. Напротив, она делала его идеальной мишенью. Виноватым всегда назначают того, кто не может оправдаться.
Парень понял, что если останется еще на десять секунд, лысый администратор действительно достанет телефон и наберет 112. Диспетчер примет вызов о буйном помешанном. Приедет наряд. Его попытаются схватить. Руки полицейских пройдут сквозь плечи, вызвав панику и применение силы «при задержании особо опасного непредсказуемого субъекта». Закончится это либо пулей в колено от ужаса, либо смирительной рубашкой и аминазином в приемном покое психиатрической больницы 3 имени Скворцова-Степанова. Перспектива провести остаток дней, доказывая санитарам свое существование через отрицательный тест Роршаха, его не прельщала.
Он сделал шаг назад. Потом еще один. Пятился к двери, не отрывая взгляда от лица администратора. Лицо лысого мужчины было лицом бога-неудачника, пытающегося разгадать загадку вселенной с помощью журнала кассира.
Дверь за спиной качнулась. Он вышел под дождь. Колокольчик прозвенел снова, на этот раз звуча издевательски, отрезая его от тепла, света и запаха корицы.
Он пошел быстрым шагом, переходящим в бег. Ботинки скользили по мокрым листьям. Легкие горели. Сердце билось о ребра, как пойманная птица. Но это была не физическая усталость. Это была агония социализации.
Он попытался вспомнить, когда в последний раз кто-то назвал его по имени. Память отказывала. Прошлое начало покрываться таким же мутным налетом, как зеркала в привокзальном туалете. Кем он был? Игорем? Имя казалось чужим набором букв, наклеенным на лоб кем-то другим. Начальник Петровым? Старик на вокзале называл его «брат», но это было обращение к функции слушателя, а не к личности.
Если имя — это ключ к памяти, а память — фундамент личности, то потеря имени стала первым симптомом полного распада. Стеклянная стена снаружи строилась людьми, которые отказывались его видеть. Но вторая, гораздо более страшная стена, росла изнутри. Он забывал текст своей роли. Оставшись без зрителей, актер начал забывать, какого персонажа он играл.
Он оказался в районе Кузнечного рынка. Узкие улочки старого города смыкались над головой каменными сводами. Сырость здесь пахла иначе — рыбой, подгнившими овощами и историей.
Справа темнела арка Достоевского. Та самая, культовая, ведущая во двор-колодец дома-музея. Туристы тысячами фотографировались под ней, пытаясь поймать мистический флёр Петербурга Достоевского — города Раскольникова, безумия и высоких идеалов, разбивающихся о грязные лестницы.
Арка манила темнотой. Идеальное убежище от дождя и взглядов. Каменный мешок, где никто не потребует предъявить доказательства бытия.
Он шагнул под низкие своды. Свет с улицы сразу померк, превратившись в серый сумрак. Под ногами захлюпала вода. Запах плесени стал густым, осязаемым. Каждый шаг отдавался тихим всплеском.
Он прошел половину пути. Арка заканчивалась выходом в тесный двор, зажатый между брандмауэрами. Там, в глубине, мигала единственная лампа над подъездом, выхватывая из мрака кусок кирпичной кладки и переполненную урну.
Внезапно темнота впереди пришла в движение. Из глубины двора, навстречу ему, вышла фигура. Высокая, сутулая. Местный житель, вышедший выгулять собаку или просто покурить перед сном.
Парень замер. Столкновение неизбежно. Двор узкий. Расходиться придется вплотную. Мужчина приближался. В руке он держал поводок, на котором болтался силуэт какого-то небольшого терьера. Животные, вспомнил парень, реагируют иначе. Мальчик в метро, собака байкера…
До столкновения оставалось пять шагов. Четыре. Три. Собака на поводке вдруг коротко, удивленно тявкнула. Шерсть на ее загривке встала дыбом. Пес уперся всеми четырьмя лапами в асфальт, натягивая поводок и скалясь в пустоту перед идущим человеком. — Джек? Ты чего? — недоуменно спросил хозяин, останавливаясь. — Тише, малыш.