Сергей Патрушев – Покоритель женских сердец (страница 2)

Лёха, узнав о романе соседа с неприступной Алисой, смотрел на Демида с благоговейным ужасом, как на инопланетянина.

– Как ты это делаешь? – допытывался он поздно ночью, когда в комнате пахло сыростью и дешевым чаем. – Ты ей что, приворотное подливал? Гипнозом владеешь?

– Дело не в гипнозе, Лёх, – Демид задумчиво крутил в пальцах огрызок карандаша. – Дело в том, что большинство мужиков, когда видят красивую девушку, сразу включают режим охотника. У них в глазах написано: «хочу, моё, добуду». И женщина это чувствует за версту. Она чувствует себя дичью. А какая дура захочет быть дичью?

– А ты? – Лёха приподнялся на локте. – Что у тебя в глазах написано?

– А у меня, – Демид чуть усмехнулся, глядя куда-то в темноту за окном, – у меня написано: «Как интересно ты устроена. Расскажи мне о себе». И они рассказывают. Всегда.

Он еще не знал тогда, что этот дар – видеть в женщине не дичь, а загадку – станет и его величайшим преимуществом, и его вечным проклятием. Потому что, научившись слышать каждую, он так и не научился слышать самого себя. Он шел по жизни, собирая коллекцию сердец, как энтомолог собирает бабочек, и лишь много позже понял, что сам давно уже пойман в чью-то невидимую сеть.

Глава вторая

К двадцати пяти годам Демид уже точно знал, что женское сердце – это не крепость, которую нужно штурмовать, и не загадка, которую нужно разгадать. Это скорее музыкальный инструмент, у которого каждая струна звучит на своей ноте, и главное искусство заключается в том, чтобы услышать эту единственную, неповторимую мелодию и сыграть в унисон, не фальшивя ни на мгновение.

Он переехал из общаги в маленькую съемную квартиру на окраине города, где пахло сыростью и старыми книгами, которые он начал коллекционировать просто так, для души. Работа нашлась неожиданно – в рекламном агентстве, где требовались люди с нестандартным мышлением и умением чувствовать чужую боль, чужие желания, чужие тайны. Демид оказался на своем месте: он писал слоганы, которые цепляли за живое, придумывал рекламные кампании, от которых женщины начинали плакать, а мужчины доставать кредитки. Начальница, женщина лет сорока пяти с идеальной стрижкой и глазами уставшей волчицы, глядя на него, однажды сказала: "У тебя талант, мальчик. Ты продаешь не товар. Ты продаешь мечту". Он тогда лишь улыбнулся в ответ, подумав про себя, что это называется немного иначе и касается не только рекламы.

В ту пору в его жизни появилась Марта. Она была полной противоположностью всем предыдущим девушкам – не художница, не поэтесса, не ищущая смыслов богемная душа. Марта работала финансовым аналитиком в крупном банке, носила строгие костюмы, от которых пахло дорогим парфюмом и уверенностью, и говорила всегда ровно столько, сколько нужно, ни словом больше. Познакомились они в лифте бизнес-центра, куда Демид приехал на переговоры с потенциальным клиентом. Она стояла в углу, листая что-то в планшете, и даже не взглянула в его сторону, когда двери закрылись. А он смотрел на ее тонкий профиль, на идеально уложенные волосы, на дорогие часы на запястье, и чувствовал, как внутри закипает знакомый азарт. Неприступных не бывает. Бывают те, кто еще не встретил правильного ключа.

Лифт застрял между этажами ровно на семнадцать минут. Для кого-то это была бы катастрофа, нервотрепка, паника. Для Демида – подарок судьбы. Он не стал лезть с глупыми шутками про лифты и судьбу, не стал предлагать помощь и набиваться в герои. Он просто достал из портфеля книгу, которую носил с собой для настроения – старый потрепанный томик Бродского, и углубился в чтение, изредка поглядывая на табло этажей. Марта сначала игнорировала его, потом покосилась на обложку, потом не выдержала.

– Вы серьезно читаете стихи в лифте? – спросила она с легкой иронией, но в глазах уже загорелось любопытство.

– А вы серьезно считаете, что лифт – неподходящее место для стихов? – парировал он, не отрывая взгляда от страницы. – По-моему, лучшее. Здесь все равно делать нечего, а душа требует пищи.

Она усмехнулась, но не отвернулась. А дальше он сделал то, что умел лучше всего – он заставил ее заговорить. Не о работе, не о пробках и не о погоде. О чем-то настоящем. Оказалось, что Марта когда-то, в студенчестве, писала рассказы. Маленькие, никому не нужные истории о людях, которых встречала в метро и в кафе. Она никому об этом не рассказывала, считая это глупым юношеством, недостойным серьезного аналитика. Но когда лифт дернулся и поехал дальше, они уже обменялись телефонами, чтобы обсудить "один вопрос по Бродскому".

Через месяц Марта, которая никогда никого не пускала в свою жизнь дальше прихожей, сама предложила ему переехать к ней в просторную квартиру в центре. Через три – ловила себя на мысли, что впервые за долгие годы пишет не отчеты, а тот самый рассказ, который обещала показать ему еще неделю назад. Она менялась на глазах, расцветала, словно цветок, который долго держали в темноте и наконец вынесли к свету. Друзья не узнавали ее, коллеги удивлялись, а она сама не понимала, как жила раньше без этого человека, который умел слушать так, будто каждое ее слово – единственное в мире сокровище.

Демид же чувствовал странную пустоту. Марта была прекрасна – умна, красива, успешна, страстна. С ней можно было говорить о чем угодно, молчать сколько угодно, путешествовать, работать, мечтать. Но чем сильнее она раскрывалась перед ним, чем глубже погружалась в их отношения, тем отчетливее он понимал, что внутри него самого ничего не происходит. Он дарил ей эмоции, он будил ее душу, он делал ее счастливой – и при этом сам оставался абсолютно спокоен, словно смотрел на себя со стороны, оценивая собственное мастерство.

Однажды ночью, когда Марта спала, уткнувшись носом ему в плечо, и дыхание ее было ровным и доверчивым, как у ребенка, он лежал с открытыми глазами и впервые за долгое время задал себе вопрос, от которого раньше отмахивался. Что со мной не так? Почему я могу дать женщине всё, кроме самого главного – себя? Почему, когда они влюбляются, я чувствую не тепло, а скуку? Почему каждая новая победа приносит только временное удовлетворение, похожее на укол наркотика, а потом накатывает пустота, и хочется искать следующую, новую, другую?

Ответа не было. Был только лунный свет, падающий на паркет, и тиканье часов на стене, отсчитывающих секунды его чужой, навязанной жизни. Утром он посмотрел на Марту, которая варила кофе на кухне в его любимой рубашке, и понял, что скоро уйдет. Не потому, что она плохая. А потому, что он не умеет иначе. Потому что внутри у него нет того стержня, на который можно нанизать настоящее чувство. Он умеет отражать, умеет отдавать, умеет зажигать, но сам не горит. И никогда не горел.

Разрыв получился тяжелым. Марта плакала так, как не плакала, наверное, со школы – горько, взахлеб, не стесняясь опухших глаз и размазанной туши. Она кричала, что он чудовище, что он вынул из нее душу и растоптал, что никогда, никогда она не простит ему этого предательства. А он стоял у двери с сумкой в руке и молчал, потому что говорить было нечего. Он действительно был чудовищем. Только чудовищем не со зла, а по неведению, по какой-то внутренней поломке, которую не мог ни найти, ни исправить.

Выходя из подъезда, он столкнулся с пожилой соседкой Марты, которая выгуливала таксу. Старушка посмотрела на него с непонятным выражением – то ли с осуждением, то ли с жалостью – и покачала головой.

– Беда с вами, красивыми, – сказала она, проходя мимо. – Душу свою потеряли где-то, вот и ищете ее в чужих. А в чужих не найдешь. Там только отражение.

Он тогда не придал значения ее словам. Просто сел в машину и уехал, оставив позади очередную разбитую жизнь, очередную женщину, которую сделал счастливой, чтобы потом сделать несчастной навсегда. Впереди были новые города, новые лица, новые глаза, в которых можно было увидеть свое отражение. И он ехал к ним, не зная, что настоящая встреча, та, которая изменит всё, еще впереди. И что готовит она ему не очередную победу, а самое сокрушительное поражение в жизни.

Демид уехал из города на рассвете, когда небо только начинало светлеть над крышами, а фонари еще горели тусклым желтым светом, отражаясь в лужах после ночного дождя. Он вел машину на восток, к морю, сам не зная зачем, просто чувствуя, что нужно двигаться, нужно менять картинку за окном, иначе мысли задушат окончательно.

Марта осталась в зеркале заднего вида вместе с ее криками и слезами, вместе с запахом ее духов, навсегда въевшимся в подушки, и вместе с тем странным чувством вины, которое он испытывал впервые в жизни. Раньше расставания давались легко. Он умел уходить красиво, оставляя после себя не боль, а светлую грусть и благодарность. С Мартой что-то пошло не так. Слишком глубоко она впустила его в себя, слишком сильно доверилась, слишком много отдала. И он взял все это, а взамен не дал ничего, кроме иллюзии.

В маленьком приморском городке, где пахло йодом и жареной рыбой, а чайки кричали так пронзительно, что закладывало уши, он снял комнату в частном доме у старушки с добрыми морщинистыми глазами. Хозяйка, тетя Зина, не задавала лишних вопросов, только кормила его борщом и пирожками с капустой, глядя, как он сидит вечерами на крыльце и смотрит на темнеющее море.