Сергей Патрушев – Покоритель женских сердец (страница 1)
Сергей Патрушев
Покоритель женских сердец
Первая глава
Он родился под тихий перестук дождевых капель по карнизу старого роддома на окраине провинциального городка. Мальчик появился на свет в тот самый момент, когда молния расколола небо надвое, и медсестры, принимавшие роды, переглянулись, решив, что это добрый знак. Его назвали Демидом, что с греческого означало «совет богов», хотя в их семье никто не знал греческого, просто имя показалось деду достаточно звучным и редким.
Детство его прошло среди бесконечных дворов, пропахших бензином и цветущей сиренью. Он рос обычным сорванцом, разбивающим коленки и приносящим в дом дворовых котят, но даже тогда в его взгляде сквозило что-то неуловимое, что заставляло соседских девчонок тянуть его за косички не со зла, а в надежде, что он просто посмотрит на них чуть дольше, чем на других. В школе он учился ровно, не блистая, но и не отставая, словно приберегая силы для чего-то иного, более важного, чем школьная программа.
Первую осознанную влюбленность он испытал в пятнадцать лет, когда в их класс пришла новенькая – высокая, с глазами цвета лесного ореха и смехом, напоминающим перезвон колокольчиков. Ее звали Вероника. Демид смотрел на нее с задней парты и чувствовал, как внутри разрастается горячий ком, мешающий дышать. Он провожал ее до дома, носил портфель, давал списывать контрольные, но стоило ему открыть рот, чтобы сказать о своих чувствах, как слова застревали в горле, превращаясь в неловкое мычание. А она смотрела сквозь него, на высокомерного отличника из параллельного класса, который умел красиво врать и носил модные джинсы.
Это было первое поражение, которое он переживал долго и мучительно, лежа ночами в своей комнате и глядя в потрескавшийся потолок. Именно тогда, в тишине и горечи, в нем зародилась мысль, которая позже станет стержнем его жизни: он должен понять, что движет женским сердцем. Не просто научиться нравиться, а именно понимать, чувствовать, предугадывать. Он стал читать всё, что попадалось под руку – от любовных романов, тайком взятых у матери, до учебников по психологии, которые с трудом доставал в библиотеке. Он наблюдал за одноклассницами, за учительницами, за женщинами в автобусе, пытаясь уловить закономерности их улыбок, жестов и взглядов.
В институт он поступил в другой город, огромный и шумный, полный возможностей и красивых, разных, непохожих друг на друга девушек. Здесь он перестал быть просто наблюдателем. Здесь начались его эксперименты, его практика, его университеты жизни. Он ошибался, падал лицом в грязь, бывал осмеян и бит, но с каждым разом его чувствительность к женской душе обострялась, как зрение у слепого, который учится видеть сердцем.
К двадцати трем годам он уже точно знал, что самое сильное оружие мужчины – это не деньги, не внешность и даже не чувство юмора. Самое сильное оружие – это искренний интерес. Умение слушать так, будто каждое ее слово – это откровение. Умение смотреть так, будто она – единственная женщина во Вселенной. И это не была игра, не была маска. Это было состояние, которое он в себе вырастил и воспитал.
Так начинался путь человека, которого одни будут называть покорителем, другие – циником, а третьи так и не поймут, что за сила скрывалась в его спокойных глазах и легкой, чуть загадочной улыбке. Это история о нем. О том, что скрывается за славой сердцееда, и о цене, которую платит мужчина, способный покорить любое женское сердце, кроме одного – своего собственного.
Впрочем, до понимания собственного сердца ему тогда было еще далеко. В те годы Демид жадно впитывал жизнь, словно губка, брошенная в океан. Он учился не только на своих ошибках, но и на историях других, а их вокруг было предостаточно. Студенческое общежитие стало его личной лабораторией, где каждый день ставился новый эксперимент над человеческими чувствами.
Соседом по комнате оказался парень по имени Лёха, толстовечный философ и вечно влюбленный романтик, который страдал по каждой юбке с такой самоотдачей, будто это была последняя женщина на земле. Лёха мог неделю не есть, сохнуть по очередной музе, писать ей стихи, которые сам же потом сжигал над раковиной, и впадать в депрессию от одного лишь невзначай брошенного взгляда в сторону другого. Демид смотрел на это с недоумением, смешанным с профессиональным интересом.
– Ты почему не подойдешь и не скажешь ей всё прямо? – как-то спросил он, наблюдая, как Лёха в десятый раз пересматривает фотографию девушки в телефоне, вздыхая так, что стекла в окнах дребезжали.
– Не могу, Дём, – Лёха закатывал глаза к потолку, где облупившаяся краска складывалась в причудливые узоры, напоминающие ему то ли профиль возлюбленной, то ли очертания их будущей совместной жизни. – Она же божественна. А я кто? Я никто. Я просто студент филфака с вечно пустым кошельком и прыщами на спине.
– А ты не думал, что ей, возможно, плевать на твой кошелек? – Демид задумчиво крутил в руках авторучку. – Ты сам придумал себе стену, а теперь в нее лбом упираешься.
Лёха лишь махал рукой и утыкался в подушку. А Демид шел в коридор общего блока, где вечно курили, пили дешевый портвейн и обсуждали девчонок. Там он слушал других. Слушал хвастливые рассказы бывалых ловеласов, у которых все сводилось к примитивной схеме: подкатил, напоил, затащил в постель, бросил. Их цинизм коробил его, хотя в те годы он и сам не смог бы сформулировать, почему именно коробит. Ведь они получали то, к чему он только стремился – легкие, ни к чему не обязывающие победы. Но что-то внутри подсказывало, что они проигрывают главное сражение, сами того не ведая.
Первой его настоящей победой, осознанной и выверенной, стала девушка по имени Алиса. Она училась на художника, носила длинные юбки в пол и крашеные волосы, собранные в небрежный пучок на затылке. Алиса была из тех, кто смотрит сквозь людей, будто видит их ауру или карму, и разговаривает преимущественно цитатами из Цветаевой. За ней бегала добрая половина курса, включая того самого Лёху, который однажды даже подарил ей засушенный цветок папоротника, завернутый в тетрадный листок со стихами. Алиса цветок приняла, стихи прочитала и, кажется, тут же забыла.
Демид подошел к ней не в курилке и не в столовой, где все толпились и создавали видимость бурной деятельности. Он подкараулил ее в пустом коридоре художественного отделения, где пахло масляной краской и скипидаром, а из приоткрытых дверей мастерских доносился негромкий гул. Алиса стояла у окна и смотрела на серое октябрьское небо, и в этом созерцании было столько отстраненной печали, что любой другой на месте Демида струсил бы и прошел мимо.
– Смотрите, – тихо сказал он, останавливаясь рядом, но не слишком близко, чтобы не нарушить ее личное пространство. – Облака похожи на скомканную бумагу. Как будто кто-то наверху писал письмо, разозлился и выбросил черновики.
Алиса медленно повернула голову и посмотрела на него с искренним удивлением. Никто из ее поклонников никогда не говорил с ней о небе или о том, на что оно похоже. Они говорили о ней. О том, какая она красивая, необычная, талантливая. А этот парень смотрел на ту же серость, что и она, и видел в ней скомканные письма.
– А ты, я смотрю, поэт? – спросила она с легкой усмешкой, но глаза ее уже не были пустыми, они изучали его, сканировали, примеряли на себя.
– Нет, я просто смотрю по сторонам, – пожал плечами Демид. – Слишком много интересного пропускаешь, если смотреть только в себя.
Это была его первая сознательная фраза, первая приманка, брошенная в воду. И Алиса клюнула. Они проговорили тогда до самого вечера, сидя на холодном подоконнике, и говорили о чем угодно, только не о чувствах. О живописи, о музыке, о том, как пахнет дождь в разных городах, о том, почему кошки всегда приземляются на четыре лапы. Демид не делал ни единого движения, ни единого намека на близость. Он просто был рядом, внимательный, заинтересованный, открытый.
Через неделю Алиса сама позвала его в гости, в свою маленькую комнату в коммуналке, где стены были увешаны ее этюдами, а на подоконнике сохли кисти в банке из-под варенья. Там, под аккомпанемент старенького проигрывателя, крутившего винил Паулса, случилось то, чего Лёха добивался бы месяцами, а другие не добились бы никогда.
Но Демид не чувствовал триумфа. Лежа рядом с ней на узкой кровати и слушая, как за стеной ворчит соседка, он вдруг поймал себя на мысли, что главное удовольствие было не в этом. Главное случилось там, на подоконнике, когда он впервые увидел, как загораются ее глаза от простого разговора о скомканных облаках. Он понял тогда одну важную вещь: женщину покоряешь не телом и даже не словами. Женщину покоряешь миром, который ты способен ей показать. Миром, в котором она становится не объектом охоты, а полноправным соавтором, единственной зрительницей в зале, ради которой стоит играть.
С Алисой они встречались еще несколько месяцев, пока она не уехала на стажировку в Питер, а он не переключился на новую цель, даже не заметив, как это произошло. Она писала ему длинные письма, полные нежности и стихов, а он отвечал коротко и тепло, но без той искры, что зажигала их разговоры на подоконнике. Он уже искал новые глаза, в которых хотел зажечь свой свет.