Сергей Патрушев – Параллельный мир: прыжок веры (страница 10)

Он объяснил Алисе правила. В этом лесу каждый мог взять ровно три карты. Не больше, не меньше. Первая карта отвечала на вопрос «Что я несу в себе?» – то есть, какое качество или травму ты тащишь за собой, даже не замечая этого. Вторая – «Что я оставил позади?» – то, от чего ты отказался, но что продолжает жить своей жизнью. Третья – «Что я ищу, даже когда сплю?» – самое сокровенное желание, которое ты не смеешь назвать вслух. «И не пытайся жульничать, – предупредил Астор. – Карты сами прыгают в руки. Если ты возьмёшь не свою – они укусят. Буквально. У некоторых карт есть зубы. Не спрашивай, зачем. Так захотел тот, кто их рисовал».

Алиса закрыла глаза и протянула руку. Первая карта прилипла к её ладони сама – лёгкая, почти невесомая, с изображением женщины, которая стоит перед зеркалом, но в зеркале отражается не она, а её мать. Карта называлась «Наследство без завещания». Алиса почувствовала, как что-то сжалось в груди – она действительно всегда боялась стать похожей на маму. Не потому что мама плохая, а потому что слишком хорошая, и эту планку невозможно взять. «Хорошая карта, – сказал Астор, заглядывая через плечо. – Означает, что ты уже начала отделяться. Если бы ты вытянула её год назад, там была бы не мать, а бабушка. Или кошка. Процесс идёт. Не останавливайся».

Вторая карта пришла с шорохом, как осенний лист. На ней был изображён закрытый сундук, из которого торчат детские руки – они машут, зовут, но сундук заперт на семь замков. «Ключи потеряны», – гласила подпись. Алиса вдруг вспомнила, как в пять лет она нарисовала картинку и спрятала её под ковром, потому что мама сказала, что это «не похоже на домик». Картинка так и осталась там, под ковром, в доме, где они больше не живут. Она оставила там не только рисунок, но и ту себя, которая не боялась рисовать «непохожее». «Это твой потерянный ключ, – сказал Астор. – Карта говорит, что ты его найдёшь. Но не здесь. В другом месте. В другом времени. Просто помни, что он существует. Это уже половина дела».

Третья карта долго не давалась. Алиса перебирала ветки, трогала листья, даже заглянула под корень дерева, но карта не появлялась. И вдруг она упала сверху, прямо на голову – маленькая, потрёпанная, с загнутыми краями. На ней была изображена дверь. Обычная деревянная дверь, без ручки, без замочной скважины, но с надписью: «Открывается только внутрь». Алиса не поняла. «Это карта “Возвращение”, – объяснил Астор. – Самая редкая. Означает, что ты ищешь не что-то новое, а то, что уже было. Но потеряла. Или не заметила. Или решила, что недостойна. Дверь без ручки открывается только тогда, когда ты перестаёшь искать способ войти и просто падаешь на неё спиной. Не спрашивай, как это работает. Просто запомни: когда-нибудь ты упадёшь на спину, и дверь откроется. А за ней будет то, что ты ищешь всю жизнь. Возможно, это буду я. Или твоя мама. Или ты сама. Карты не уточняют, они только намёками».

Алиса сложила три карты в карман, рядом с ракушкой, флаконом и кинжалом. Теперь там было тесно – все четыре предмета перешёптывались друг с другом, обсуждая её, как старые тётки на лавочке. «Не обращай внимания, – сказал Астор. – Они просто знакомятся. Через пару дней привыкнут и замолчат. Или начнут ссориться. В любом случае, ты услышишь много интересного о себе. Например, ракушка уверена, что ты слишком много спишь. А кинжал считает, что тебе не хватает решимости. Но ты не слушай. Они всего лишь вещи. Даже в Эрре вещи остаются вещами, пусть и говорящими».

Они вышли из леса Ответов, и Алиса оглянулась. Деревья снова стали неоновыми, карты исчезли, только лёгкий ветер доносил оттуда шелест – будто кто-то перетасовывал колоду размером с целый мир. «А теперь, – сказал Астор, потирая руки, – самое интересное. Ты вытянула свои карты. Но в Эрре есть ещё одна традиция: ты должна показать их кому-то, кто прочитает их не как предсказание, а как вопрос. И этот кто-то – не я. Я слишком богат, чтобы быть объективным. Богатство портит чтение карт. У меня вместо интуиции – сожаления. А сожаления, знаешь, всегда говорят: “А вот если бы ты тогда поступил иначе…” Так жить нельзя. Поэтому твоим читателем будет тот, кого ты ещё не встречала. Но он уже ждёт. Вон там, под тем деревом, которое растёт корнями вверх».

Алиса посмотрела в указанном направлении и увидела фигуру, сидящую под перевёрнутым дубом. Фигура была закутана в плащ из звёздной пыли, и лица не было видно, только руки – очень старые, с длинными пальцами, унизанными кольцами из застывшего времени. «Иди, – сказал Астор. – Я подожду здесь. И не бойся. Он не кусается. В отличие от карт. Впрочем, и он может, если ты ему не понравишься. Но ты понравишься. Я в тебя верю. В конце концов, ты сделала прыжок веры. А это лучшая рекомендация в любом мире». Алиса глубоко вздохнула и пошла к перевёрнутому дубу, чувствуя, как карты в кармане зашевелились – то ли от страха, то ли от нетерпения. Ветер донёс запах старой бумаги и чего-то далёкого, похожего на предвкушение. Она знала: этот разговор изменит её. Может быть, навсегда. Или только до завтра. В Эрре никогда нельзя было сказать наверняка. И это, пожалуй, было самым правильным в этом мире.

Глава пятая

Человек под перевёрнутым дубом оказался не стариком, как думала Алиса, и не молодым – он был вообще без возраста, как время, которое застыло в ожидании. Когда она подошла ближе, плащ из звёздной пыли расступился, и она увидела лицо, которое невозможно было запомнить: стоило отвернуться – и черты тут же расплывались, оставляя после себя только ощущение, что ты смотрел на что-то очень важное, но забыл, на что именно. Руки, унизанные кольцами, жестом пригласили её сесть на пенёк, который вырос из земли прямо у ног. Алиса села, и человек заговорил голосом, похожим на шелест страниц в библиотеке, где никто не открывал книг сто лет.

«Ты пришла с картами, – сказал он. – Но я не буду их смотреть. Карты врут. Не потому, что они плохие. Просто они видят только то, что уже есть. А тебе нужно узнать то, что будет. Или не будет. Или могло бы быть, если бы ты сделала другой выбор. Для этого нужен кофе. Не тот, который ты пила в своём мире – бодрящая горечь для утренних пробуждений. У нас кофе – это ключ. Ключ к чужим сердцам. Выпьешь – и на час почувствуешь каждого, кто рядом. Их страхи, их надежды, их тайны, которые они сами от себя прячут. Это страшно. Но полезно. Хочешь?»

Алиса кивнула, хотя внутри всё сжалось от предчувствия. Человек щёлкнул пальцами, и из воздуха материализовалась крошечная чашка – чёрная, с золотым ободком, изнутри покрытая иероглифами, которые двигались, как живые. Кофе в чашке был не чёрным и не коричневым, а прозрачным, как слеза, и на дне плавала одна-единственная кофейная гуща в форме человеческого уха. «Пей медленно, – сказал читатель карт, которого звали просто Чтец. – Не торопись. Кофе должен пропитать тебя изнутри. Когда допьёшь до дна, закрой глаза и прислушайся. Ты услышишь не звуки. Ты услышишь души».

Алиса сделала первый глоток. Кофе оказался горьким, как разочарование, и сладким, как неожиданное прощение, одновременно. Он обжёг губы, но вместо боли принесло странное тепло, которое разлилось по языку, спустилось в горло, а потом взорвалось в груди тысячью маленьких солнц. Она почувствовала, как её собственные границы начинают таять – будто кожа стала решетом, и сквозь каждую пору внутрь просачивается что-то чужое. Она допила кофе до дна, поставила чашку на траву и закрыла глаза.

Первое, что она услышала, был Чтец. Не голос, а его душу – она оказалась огромной, как океан, и пустой, как комната, из которой вынесли всю мебель. В этой пустоте гуляло эхо, и эхо повторяло одно и то же слово: «Помнить, помнить, помнить». Алиса поняла, что Чтец потерял что-то очень важное – возможно, своё собственное имя, возможно, способность плакать, – и теперь его душа была лишь памятью о памяти. Она хотела отстраниться, но кофе не позволял. Вторым, что ворвалось в неё, был Астор. Он стоял в отдалении, но Алиса чувствовала его так остро, будто он сидел у неё на коленях. Душа Астора была похожа на сундук, набитый битыми стёклами. Каждое стекло – это сожаление. Но между стёклами, в крошечных зазорах, росла трава – зелёная, живая, упрямая. Это была надежда. Он прятал её ото всех, даже от себя, но кофе показал Алисе каждый стебелёк.

Потом пришли другие. Люди, которых она не видела, но чувствовала – все, кто находился в радиусе мили от этого места. Женщина, которая плакала в подвале своего дома, потому что её муж забыл их годовщину – её душа пахла мятой и старой обидой. Мужчина, который шёл по дороге и улыбался, потому что сегодня он впервые за десять лет не захотел выпить – его душа звенела, как колокольчик, но в звоне этом слышалась тонкая, почти незаметная трещина страха. Ребёнок, который играл с котёнком в пыли – его душа была радужной, переливалась всеми цветами, и в ней не было ни одной чёрной точки. Алиса заплакала, когда почувствовала ребёнка. Такой чистоты она не знала даже в себе.

Но самым сильным оказалось ощущение тех, кого она любила и потеряла. Кофе вытащил из глубин её памяти бабушку – ту, что умерла, когда Алисе было десять. Душа бабушки не ушла полностью, она осталась маленьким облачком тепла где-то в районе солнечного сплетения Алисы, и сейчас это облачко засветилось, задышало, заговорило без слов: «Я здесь. Я всегда здесь. Ты просто не умела меня чувствовать без кофе». Алиса разрыдалась в голос, не открывая глаз, и слёзы капали в пустую чашку, и там, где они падали, гуща складывалась в новые фигуры – в лица, в сердца, в слова, которые она пока не могла прочитать.